Ямщина

Лежал он в развилке старой большой ветлы, положив на спину несколько разлапистых сломанных веток так, чтобы они и голову ему закрывали. Для надежности, чтобы не соскользнули, они были перехвачены веревочкой. Листья под солнцем увядали и пахли осенней прелью. Медленно тянулось тягучее время. Ныло тело от неподвижного лежания.

А долгожданный момент все не наступал.

«Плюнь, плюнь и забудь! — пытался приказать самому себе Петр, изнывая от неподвижности и тяжелого духа усыхающей листвы. — Ты же не убийца! Тем более — не в бою!» Но, мысленно произнося эти слова, он им не подчинялся и продолжал лежать и вглядываться в недалекий частокол, посеревший своими верхушками от дождей и ветров. За частоколом виделось приземистое здание этапа, крыша которого была подернута от старости зеленым мхом.

Вот конвойные лениво зашевелились и, поддергивая на плечах винтовки, стали расходиться по углам частокола, другие вышли за ворота, третьи направились к зданию этапа и там образовали перед закрытыми еще дверями коридор.

Настал, настал долгожданный момент.

Ворота со скрипом распахнулись, из здания этапа повалили арестанты. Из общей серой массы Петр сразу же выделил растрепанную бороду Никольского. Подождал, когда он встанет вместе с другими в кривую шеренгу для переклички, и чуть-чуть повел ствол берданки, сдвигая его влево. Божья коровка оказалась прямо над головой Никольского.

Выстрел прозвучал совсем негромко.

Никольский взмахнул руками и наотмашь рухнул на спину. Сизый дымок окутал ствол, на котором уже не было божьей коровки.

Петр осторожно выполз из развилки, соскользнул, обдирая ладони, с ветлы на землю, и дальше пополз по дну небольшого овражка, который истоком своим как раз примыкал к стене соснового бора. Не поднимаясь, он и дальше прополз под первыми соснами и, только скрывшись за ними, встал на ноги. И сразу же побежал, как давно уж не бегал. Будто множеством иголок пронизывало затекшие ноги, но он не давал себе послабления и бежал, бежал, задыхаясь и обливаясь потом.

Оставленная на поляне лошадь, впряженная в телегу, на которой сложены были и увязаны нарубленные жерди, подняла голову, кося на него темным взглядом, и переступила с ноги на ногу. Под самый низ, под жерди, Петр засунул берданку, прикрыл ее ветками хвои, запрыгнул поверх воза и, ухватив вожжи, понужнул лошадь. Она легко стронула телегу с маленького пригорка и бодро потрусила по узкой дороге.

Бор скоро кончился, осталось позади неширокое поле с корявыми ветлами, и вот уже — окраинные домишки. Навстречу, придерживаясь за поясницу, спускался с крыльца Кузьма Павлович.

— Да я сам открою, — опережая его, крикнул Петр.

Соскочил с воза, распахнул ворота и под уздцы завел лошадь в ограду.