Ямщина

Скорей бы уж, — она вздохнула, — а то я притомилась от этой дороги…

Петр, ничего не говоря, нашел ее руку и ласково пожал. В этом пожатии было все: любовь, благодарность и неизбывная нежность. До сих пор, до сегодняшнего дня, Петр не переставал удивляться Феклуше, поражаясь ее беззаветной преданности. С того самого момента, когда увидел ее в полутемной каторжной конторе с Ванюшкой на руках. Она сидела на длинной засаленной лавке, на том месте, куда падал свет из маленького оконца, и в этом свете он сначала увидел ее радостные глаза и остановился, замер, невольно ощутив запах своего давно немытого тела, тяжесть цепей на ногах, липкую надоедливость рваной и грязной одежды. Даже хотел попятиться, но не успел. Феклуша положила Ванюшку на лавку, легко поднялась и летучими шагами приблизилась к нему, обняла и тихо прижалась головой к его груди, облегченно вздохнула:

— Вот и слава Богу, добралась… Теперь я спокойная…

Петр хотел сказать, что она зря это сделала; хотел сказать, чтобы она уезжала обратно, что он не желает от нее такой жертвы, но ничего не сказал, потому что в краткое мгновение понял: он обидит Феклушу этими словами, да и не значат они ничего, слова, по сравнению с той радостью, которая светилась в глазах Феклуши. И он лишь пробормотал смущенно:

— Грязный я, и скачут по мне, как бы не перепрыгнули…

— Не беда, — не поднимая головы, тихо отозвалась Феклуша.

И все эти годы, проведенные на Нерчинской каторге, он не переставал ощущать на себе каждый день почти материнскую заботу Феклуши. Он знал теперь подробно историю ее короткой еще, светлой жизни, историю ее горькой первой любви, сам рассказывал ей о себе, — наверное, впервые так подробно рассказывал, ничего не утаивая, твердо зная, что всегда найдет понимание и утешение.

Теперь они возвращались с каторги."

"Ванюшка, сморенный дорогой, спал в передке телеги на охапке свежей травы, Петр с Феклушей мостились на неудобной седушке, а спиной к ним, то и дело оборачиваясь, сидел возница — бойкий, разговорчивый дедок Кузьма Павлович, которого они подрядили до Мариинска, потому что он согласился скинуть цену. Всю дорогу Кузьма Павлович забавлял их шуточками и присказками, но теперь сморился и начал задремывать, однако время от времени спохватывался и крепче перехватывал вожжи. При этом восклицал:

— Эть, кура-вара-буса-корова! Гляди у меня!

Кому он эти слова адресовал — было непонятно. А седенькая головка, накрытая старым истертым картузом, между тем снова начинала беспомощно клониться на грудь.

— Слушай, почтенный, — окликнул его Петр, — дай-ка мне вожжи, а то совсем тебя сморило.