Ямщина

Без криков, без выстрелов они тут же открыли ворота, и снаружи, столь же густо, вбежала целая толпа, сразу рассредоточиваясь в разные стороны.

Нехорошая, тягостная тишина повисла над всей заимкой.

Охранник, почуяв недоброе, сорвался со своего места, кинулся на крыльцо и, крутнувшись там, влетел обратно в дом, сдернул с лавки Петра и прикрылся им, как щитом. На крыльцо уже вбегали люди, слышалось их запаленное дыхание. Охранник неожиданно тонким, почти бабьим, голосом заверещал:

— Не подходи! Не подходи ко мне, а то я его порешу!

— Бросай револьвер, сволочь! — послышалось ему в ответ, — бросай! В капусту покрошим!

— Не подходи! — продолжал верещать охранник и тянул Петра за воротник в глубь дома, — порешу! Не подходи!"

"И еще что-то хотел крикнуть, но не успел: выстрел, грохнувший сзади, прозвучал в доме так, будто пальнули из пушки. Рука, державшая Петра, ослабла, тяжелое тело глухо стукнулось об пол. Петр обернулся. В углу стоял хозяин заимки, держал в руках ружье и удивленно смотрел на конец ствола, из которого тонкой сизой ленточкой выползал ленивый дымок.

28

К полудню, когда по-весеннему яркое солнце встало в зенит, навалилось тепло и большой пласт снега съехал с половины крыши, глухо ухнулся в землю. Все невольно обернулись на этот звук, ожидая внезапной опасности, но, разобравшись, в чем дело, облегченно вздыхали и улыбались. Двор заимки напоминал одну большущую коновязь: везде плотно стояли подводы, суетились люди, подтаявший снег был испятнан желтыми ноздреватыми кругами от конской мочи, а бурые пятна человеческой крови успели уже затоптать. На одних санях были сложены трупы и укрыты грубой дерюгой. На трех других, лицами вниз, лежали связанными те из нападавших, кто уцелел.

Среди них, уцелевших, был и Никольский. Он лежал крайним, скреб ногами, пытаясь улечься удобней, но ноги не находили опоры и он лишь выворачивал голову на сторону, чтобы не упираться носом в днище саней. Петр подошел почти вплотную и поразился: в серых леденистых глазах Никольского не было ни капли страха, только шрам от напряжения стал багровей. Никольский еще круче вывернул голову, оскалил зубы, словно хотел укусить, и голосом, почти веселым, негромко сказал:

— А выстрел, господин Щербатов, за мной остается. Чует мое сердце — не последний раз видимся.

Петр ничего не ответил, продолжая в упор смотреть на него. — Не забудьте, Щербатов, за мной выстрел.

— Не забуду.

Петр отошел от саней и поднял голову в небо, чтобы не видеть вокруг себя людской кутерьмы и не смотреть на трупы. Устал он, только сейчас почуял, как безмерно устал. Но пришлось пересилить себя — надо было еще увидеть Борового, которому так не повезло сегодня.

Боровой метался в бреду.