Ямщина

Под утро на дворе разыгралась падера. Маленькое оконце боковушки быстро залепило снегом. «Господи! — безмолвно взмолился Тихон, слушая взвизги ветра. — Сделай так, чтобы ни зги, ни свету белого не видно. Пусть Кривошеин еще на день останется, непогодь переждать». Жарко просил, истово. Падера заревела в полную силу. С грохотом заходила по крыше, ударила в крепкие стены, и большой дом наполнился неясным гулом.

Отпирать Тихона пришел Кривошеин.

— Ты уж не серчай на хозяина. Он дочку один, без бабы ростит. Вот и трясется над ей. Чо, поглянулась?

Тихон отвернулся и промолчал.

— А ехать нам нынче никак нельзя, — Кривошеин прислушался к падере. — С ног сбиват. Придется куковать до завтрева. Ты чего засиял, как новый гривенник? Ох, гляди, Тишка. Федор — мужик суровый, он и оглоблей отмахнет, за ним не заржавеет. Я тебе на добро советую — выбрось из головы! Он уж ей жениха присмотрел.

Куда там! Советы кривошеинские — как козе уговоры, чтоб капусту не ела.

А на улице — белый мрак. Тихон выскочил из сеней во двор, присел, чтоб никто не видел, и давай руками размахивать, давай подгонять завируху: «Пуще мети, пуще! Шибче наяривай!» Радостно ему было в сплошной круговерти, в снегу, на ветру, который пронизывал его насквозь.

Марьяшу он подкараулил в сенях, где они вчера рассыпанную клюкву собирали. Загородил дорогу. Марьяша отпрянула в сторону.

— Да ты не бойся, я ж ничего худого… — протянул руку и дотронулся до толстой косы.

Марьяша еще раз отскочила.

— Да ты не бойся…

В ответ ему — не бойкой скороговоркой, а с глубоким и безнадежным вздохом:

— Себя я, Тихон, боюсь, а не тебя. Попала в силок, и выскакивать неохота. Ты ведь снился мне, узнала я тебя… Ой, всего не расскажешь! Больше не подходи, погоди до вечера. Видишь, уже и себя не боюсь, осмелела… — она скользнула к двери, взялась за ручку, но обернулась: — Шелушка-то и впрямь заговоренная, на присуху, кре-е-пко заговоренная. А ты и попался, до самой старости будешь присушенный. Не боишься?

— Я согласный, до старости.

День прошел беспамятно, мутно. Вечером Федор снова отвел постояльца в боковушку, запер ее снаружи, потоптался у двери и объявил:

— Утречком завтре поедете. Падера не шибко зла, не заблудитесь. А ты, парень, на носу заруби: будет дорога в наши края, к дому моему не причаливай. И тебе спокойней, и мне не в тягость.

Тихон слушал Федора и думал: «Ну уж нет, хоть заплот поставь, хоть до неба его выведи — все равно умыкну Марьяшу! Тайком обвенчаемся, бухнемся после в ноги, прощенья попросим — простишь, никуда не денешься!»

В боковушке он улегся на шубу, закрыл глаза и нырнул в крепкий, молодой сон. Уснул — как пропал."

"Виделась ему церковь на высоком бугре, над церковью горел золоченый крест.