Яма (СИ)

Ничего, и правда, не менялось. Он, как напивался — так и напивается, как ввязывался в драки — так и ввязывается, как участвовал в гонках — так и участвует… Если прекратить — то как ему вообще существовать? Зачем?

Только Градские не привыкли легко сдаваться. Упорства им не приходилось занимать. Воспитательный процесс — святое дело, хоть и бесполезное.

Отмерли.

— Как же так, Сережи? Кто это сделал? Какие-то хулиганы? Ты их знаешь?

Отец беспокойную речь матери поддержал громким язвительным хмыканьем.

— Ты даешь, мать… Ей богу, смешно! Это он, — за тяжелым выдохом последовал яростный указующий перст, — наш сын, хулиган! Авторитет доказывает! Шайку свою защищает, — расходился, сотрясая воздух оскорбительными речами.

Знал же, что все бесполезно. На х*ена убивал нервные клетки? Внутри Сергея ни единой эмоции не проскочило, в то время как на лице отца они танцевали безумный канкан. Ему ведь так не терпелось задеть бездушного отпрыска за живое! Хоть самую малость!

— Снова этот твой Карп за дело по зубам получил, а ты, крестный отец, массу тянешь?

Расширяя ноздри, Серега медленно вдохнул и произнес тем раздражающе отстраненным тоном, который отец так ненавидел:

— Пап, ты, давай, не перекручивай. Тебя там не было. А то, что донесли, черт знает сколько раз перевернуто с ног на голову.

— А я вот думаю, мало вам вломили! — в сердцах прокричал Николай Иванович. — Ты пятнадцать лет каратэ занимался, чтобы по убогим подворотням ногами махать?

— Нет. Не для этого. Мне нравилось в летнем тренировочном лагере. Без вас.

— Коля, я прошу тебя… — предупреждающе вставила мать. — Держи себя в руках.

Только, где там! Градский-старший эту просьбу даже не расслышал.

— Ну-ну, герой! Чего ты стоишь без нас? И где машина, позволь полюбопытствовать?

— В центре.

— Коля…

— Где именно — в центре? Или ты точно не помнишь? — с издевательской усмешкой.

Прерывая этот односторонний скандал, Град тронул отца за плечо, чем всегда выказывал некую привязанность, но отнюдь не стыд и расскаяние, как того хотелось Николаю Ивановичу.

— Возле Дюка[1], - бросил перед тем, как присесть на кровать.

— Возле Дюка…

Отключив звук, положил мобильник на тумбочку. Мать, тут как тут, склонилась, разглядывая рассечение на лбу.

— Мне кажется, нужно все-таки зашить.

— Мам, я устал и хочу спать.

Вздохнула тягостно.

— Ложись, конечно.

Упав на спину, разлегся поперек кровати. Закрывая глаза, выровнял дыхание. Пока мать задергивала тяжелые серые портьеры, отец еще некоторое время бухтел.

— Господи, доживу ли я, чтобы увидеть тебя человеком…

Провалился в темноту.

Сок был тяжелым. Он знал, что спит.