Яма (СИ)

— Ты оборзел, Сережа? — от неожиданности назвала его по имени, хотя умышленно собиралась избегать этого.

""Пошел ты к черту!"""

"Не должна была отмечать, каким он стал. Но глаза сами жадно забегали по массивному гладковыбритому подбородку, по крепкой шее, раздавшимся плечам, широким запястьям, крупным кистям рук. Он всегда был привлекательным, даже по самой объективной оценочной шкале. А с годами стал производить более сильное впечатление. Он стал мужчиной. Именно мужчиной, от энергетического воздействия которого очень трудно было закрыться.

— Доминика, я только хочу нормально с тобой поговорить, — пояснил, делая внушительный апломб на ее имени.

Она на мгновение растерялась, ощущая, как по коже понеслись мурашки. Разрывала зрительный контакт с ним, словно выходила из морока, с отчаянием оглядываясь на Олега.

Она должна была помнить о нем, а не забивать голову Градским.

Но разве подобное забудешь? Обрушилось горячей волной. Затопило, растворяя всю боль, что ей пришлось пережить за первый, самый трудный год из этих шести. Сколько ночей она не спала… Ночи оказались самыми страшными, время от полуночи до рассвета — оно убивало. Медленно. Беспощадно. Мучительно.

Травила душу, снова и снова воскрешая все, что между ними было, и, как ни пыталась, не могла понять, почему он выбросил ее из своей жизни.

Днем отвлекалась. Она не рыдала сутками, моментами даже искренне смеялась вместе с сестрами и родителями. Но случалось, что-то мимолетно, чисто ассоциативно напомнит о Градском… Удар под дых такой силы, что выбрасывало из реальности.

Осознание того, что его в ее мире никогда больше не будет, лишало всякого желания жить.

Чтобы залечить все раны, потребовалось много сил, как с ее стороны, так и со стороны близких. Неудивительно, что только при одном упоминании Градских в местных новостях всех Кузнецовых буквально перекашивало. Ненависти к нему не возникло, как пояснила однажды Нике мама, не того они склада, но неприятие установилось отличительное.

Она о нем старалась не думать, гнать прочь все воспоминания, не фантазировать о новых встречах, но, каким-то шестым чувством, знала точно, что этот день настанет.

Готовилась, а столкнувшись лицом к лицу, растерялась. Снова ощутила себя несмышленой дурочкой, которая не может спокойно, без замирания, глядеть Градскому в глаза.

Ко всем напастям еще эта ужасная, рвущая душу композиция:

А я и не знал,

Что любовь может быть жестокой…

А сердце таким одиноким,

Я не знал, я не знал[1]…

""Ну бред же…""

Ей двадцать четыре года. Она разумная, уверенная в себе молодая женщина. Успешная по всем фронтам: профессиональном и личном. Внутри нее нет места обидам, ненависти и жестокости. Внутри нее, в целом, нет места для Градского.