Ябеда

— Такое тоже бывает, Тася! — На мгновение оторвавшись от своих записей, Татьяна Ивановна награждает меня ласковой улыбкой, за которой скрывается что-то личное, глубокое, больное… Быть может, она и права: не я первая, не я последняя упала в бездну, лишившись крыльев за спиной.

— Но давай не будем забегать вперёд. — Отложив в сторону свой ежедневник, Татьяна Ивановна принимает позу внимательного слушателя. — Расскажи мне о том времени, пока могла летать."

"И я киваю, с головой окунаясь в самые счастливые моменты из прошлой жизни.

— Тем утром мы с Герой негласно решили: ночевать только в моей комнате. Так я могла спать сколько душе угодно, а Савицкому было куда уйти под утро. Мы переживали, что ещё одного пьяного дебоша утончённая натура моей матери просто не вынесла бы.

— Вы с Герой встречались исключительно по ночам?

— Нет, но только ночью по-настоящему сходили с ума.

Пожалуй, впервые за долгое время я от души улыбаюсь. Приятные воспоминания работают ничуть не хуже дорогого антидепрессанта.

Вот и невзрачный кабинет Татьяны Ивановны вмиг перестаёт казаться таким уж унылым и пустым, да и она сама всё меньше напоминает бесчувственного робота, всё чаще улыбается и с неподдельным интересом прислушивается к каждому моему слову.

— Гера всё так же залезал к тебе через окно?

— Нет! Зачем? — смеюсь в ответ. — Люди давно придумали двери!

— Но до этого…

— «До этого» не считается! — перебиваю Татьяну Ивановну, а сама снова улыбаюсь своим воспоминаниям.

Даже сейчас, когда вместо сердца пустота, а чернильная темнота в душе не ведает границ, мне приятно осознавать, что когда-то Савицкому было не всё равно.

— Гера начал дежурить под моими окнами с того самого дня, как впервые встретил на пирсе, — пытаюсь всё разложить по полочкам. — Это стало для него своеобразной традицией. Ну а когда я начала настежь открывать окна на всю ночь, то ещё и немалым соблазном.

— Вы по-прежнему скрывали ваши отношения от окружающих, верно? — Улыбка всё ещё блуждает на губах Татьяны Ивановны, зато слетает с моих. Я надеялась подзарядиться счастьем из фрагментов прошлого, но пока только и делаю, что спотыкаюсь на ровном месте.

— Да, — отвечаю предельно честно.

— Почему?

Каким бы крутым психологом ни была Татьяна Ивановна, она смотрит на мои переживания с позиции взрослого человека и, разумеется, многого не понимает. Впрочем, я и сама себя порой понимаю с трудом…

— Всё так быстро изменилось…— скованно пожимаю плечами. — Наш мир, хоть и развернулся лицом к солнцу, но всё ещё оставался слишком хрупким, чтобы впускать в него посторонних.

— И как долго вы прятались ото всех под одним одеялом?

— Месяц. Точнее, двадцать девять дней.

В груди неприятно ноет: я посекундно помню каждый из них.