Я выбираю быть твоей

Особенно Васе, — хрипло признаюсь я, тщательно подбирая слова. Муж всё равно увидит полную картину. — Мама… она всегда была сложным человеком. Слишком ранимая, слишком требовательная к окружающим. Отец ушёл от нас, когда мне было девять, а Васе семь. Мама оборвала с ним все связи, запретила нам с ним видеться и общаться и всю дальнейшую жизнь посвятила… своим страданиям. Она постоянно говорила, как она несчастна, как несправедлив к ней мир. О том, что её никто не понимает, что никто не может ей дать то, чего требует её ранимая душа. Переложила почти все домашние хлопоты на нас с сестрой, аргументируя это тем, что раз наш отец её бросил, то хотя бы мы должны стать её поддержкой и опорой. Мы и не возражали. Жалели её, помогали, чем могли. Где-то справлялись, где-то не очень. Заботились о себе сами.

Вздохнув, я опускаю взгляд на свои сцепленные руки. Чувствую на себе пристальные внимательные взгляды мужчин. И испытываю странное ощущение, будто своим рассказом подтверждаю что-то, что они и так предполагали.

— Маме же всегда чего-то не хватало. Она пыталась несколько раз завязать отношения с мужчинами, те быстро от неё сбегали, и каждый раз после них она ещё больше впадала в депрессию, становилась всё более странной. Словно они… иссушали её морально. Или не давали того, что ей было нужно. Не знаю. После очередного такого романа она и заболела. И наотрез отказалась лечиться. Что мы не делали, что не говорили, как не просили, всё оказалось тщетно. Мама просто зачахла у нас на глазах. И лишь, когда стало совсем всё плохо, согласилась лечь в больницу. Там и умерла. При этом она во время болезни говорила, а иногда и делала совершенно безумные вещи. Запугивала нас, чтобы мы никому не рассказывали, что дома творится. Нам с сестрой обеим до сих пор страшно вспоминать те два года, что предшествовали её смерти. Потому я и испугалась так сильно. Со мной творилось что-то странное и необъяснимое, и после пережитого… в общем ассоциации возникали не самые радужные.

— Сколько вам было, когда она умерла? — подчёркнуто ровным тоном интересуется император.

Рок же сосредоточенно молчит, даже не скрывая, что снова читает мои мысли и воспоминания, те, которые я раньше ему не показывала. Как он теперь будет ко мне относиться? Не откажется ли? Не обвинит, что я скрыла от него столь весомый недостаток своей наследственности?

— Шестнадцать и четырнадцать, — отодвинув новое болезненное опасение, отвечаю я на заданный вопрос. — Несовершеннолетние. Нам повезло, что отец быстро нашёлся и права опеки достались ему. Мы пожили с ним немного. Как-то отношения наладить толком и не получилось. У него к тому времени уже другая семья появилась, и нам с Васькой там были не очень рады.