Я вернусь в твою жизнь

Как первый раз в два года стащила мою помаду и разукрасила ею всё лицо.

— Это притом, что я была рядом с ней в комнате, представляешь? — развожу руками, а потом в который раз поправляю упавшую на лицо непослушную прядь волос, а Семён чисто автоматически отслеживает это моё движение. — Заканчивала перевод в ноутбуке.

— И как, макияж получился гламурным?

— Ага. Не считая, что помада водостойкая и оттирать пришлось с усердием.

— А зачем вам водостойкие помады? Их же потом надо как-то смывать?

— Чтобы не размазывались, — хихикаю. — На бокале чтобы не оставались, на чашке, на парнёре… Ну! — мы оба пьяны и уже заговариваемся. Всякую ерунду несём. — Сам смотри.

Подтаскиваю сумку, которую оставила на стуле, достаю оттуда свою тёмно-красную помаду. Раскрываю пудру с зеркалом и крашу губы. Получается ярко.

Потом беру свой бокал с вином и делаю глоток.

— Видишь? — показываю чистое стекло. — Абсолютно никаких следов.

— Да ну нафиг, — сводит он брови. — Я всегда думал, что после поцелуя с девушкой с накрашенными губами и сам буду как размалёванный клоун.

— Нет, — хихикаю, — точно не с такой помадой. Эй!

Вздрагиваю, когда он тянется и прикасается пальцем к моей нижней губе. Мир начинает вращаться, кровь бьёт в голову, будто я ещё один бокал выпила.

— И правда не красится, хм. А если сильнее потереть?

Семён снова тянется к моим губам и касается их. Я отшатываюсь, но то ли благодаря вину, то ли стул подо мной неустойчивый, а, может, и всё разом, но теряю равновесие. Не просто теряю — падаю! Рефлекторно пытаюсь ухватиться за Семёна футболку, но он тоже не пример устойчивости, и вот мы валимся на пол вдвоём.

— А-а, — выдыхаю протяжно, когда боль удара о пол расползается по спине и заднице. Хорошо, что Семёну каким-то невероятным образом удалось уберечь ладонью мой затылок.

— Тс-с, — прикладывает он палец к губам, нависая надо мною, и сам морщится от боли. — Настю разбудим.

— Точно, — замираю и прислушиваюсь.

А потом поднимаю глаза…

В груди ощущается мощный болезненный толчок. В теле растекается уже совсем не боль.

Жар.

Он возникает так внезапно, будто по щелчку. Словно копился за стеной, а потом кто-то открыл дверь, и он ворвался, опаляя всё и всех в помещении.

— Встань с меня, — шепчу сдавленным голосом, понимая, что привычно дышать уже не получается, кислорода не хватает, и я вот-вот начну хватать воздух, как рыба, выброшенная на берег.

Семён тоже теряет всё своё хмельное бахвальство. Смотрит сосредоточенно, без улыбки. С затаённой болью сжав челюсти.

— Нет, — отвечает коротко.

— Нет? — повторяю ошарашенно, а где-то в глубине мозга, очень-очень далеко бьётся мысль, что нужно бы и самой попытаться встать. Да только тело будто парализовало. Чувствительность каждой клетки на пределе, а двинуться не могу.