Я – твой должник

Та, что слева, накренилась, и у меня руки чешутся ее поправить.

Это не мое дело, твердо говорю себе. Это не мои вазы. И проблема не моя. И вообще я туда не смотрю.

Да, но как я могу туда не смотреть? Пальцы уже зашевелились и выбивают барабанную дробь. Как можно жить с накренившимися вазами? Он что, не заметил? Его это не бесит? Я смотрю на безобразие и притоптываю ногой: вперед-наискосок-назад, вперед-наискосок-назад. Это так легко поправить. Секундное дело. В сущности…

Все, больше не могу. Ее надо переставить. Делаю шаг вперед, протягиваю руку, и в тот миг, когда я поправляю вазу, за спиной у меня раздается голос Себастьяна:

– Эти вазы не трогали с тех пор, как их сюда поставила моя бабушка. Прямо перед смертью.

Что? О черт!

Я в ужасе разворачиваюсь и вижу Себастьяна с двумя чашками кофе.

– О господи, Себастьян, извините, пожалуйста! – выпаливаю я. – Мне не следовало… Просто она накренилась, и у меня руки чесались ее поправить. Я виновата. – Я пристыженно опускаю голову. – Вечно мне надо все пофиксить, а в результате я только все порчу…

– Не воспринимайте всерьез, – перебивает он меня. – Это я виноват: всегда всех накручиваю. Извините. Кстати, меня можно называть Себ и обращаться ко мне на «ты».

Он озорно улыбается, и я невольно смеюсь, хотя у самой все еще колотится сердце. А вдруг это правда – про бабушку?

А если там ее прах?! От жуткой мысли меня передергивает. Ввалилась в чужой кабинет и перевернула мемориал любимой родственницы.

– Что-то не так? – Себ внимательно смотрит на меня.

– Я подумала: а вдруг там прах твоей бабушки? – бухаю я, не подумав.

– Да, неловко было бы, – кивает он. – Только, по счастью, бабушкин прах мирно покоится во дворе церкви.

Угомониться бы на этом, но у меня развязывается язык. Что такое?

– Мы развеяли папин прах над морем, – вырывается у меня. – Это была катастрофа. Мы бросили пепел навстречу волнам, но день был ветреный, все полетело обратно, мама отмахивалась и твердила: «Майк, ступай в море, засранец, ты же туда хотел», а потом еще прибежала собака…

Я прерываюсь.

– Прости. Неважно.

Я с ужасом вспоминаю, что у Себа умерла вся семья. А я тут про прах болтаю. Заткнись, Фикси.

– Ну… – произносит Себ после паузы. – Начнем?

– Да! Прости. Конечно…

Дернул черт полезть к этой вазе, думаю я, садясь в кресло. До чего я зла на себя! Почему меня жизнь ничему не учит? Могу я что-нибудь с собой сделать? Да, решаю я. Могу. И сделаю. Когда у меня в следующий раз засвербит, если это не что-нибудь жизненно-важное, я удержусь. Возьму и ничего не сделаю.

– Но я бы все-таки хотел дослушать, – говорит Себ, садясь. – Что случилось с собакой?

– Не спрашивай! – Я выразительно закатываю глаза, и он хохочет – по-мальчишески, заразительно, как тогда в кофейне.