Я тебя присвою

 — Мы пока ничего такого не планируем. Но… Спасибо, правда! — голос от волнения аж звенит.

— Надо планировать. Сразу жениться, — внезапно выразительно строго заключает Саульский. — Нечего ерундой страдать. Тут либо да. Либо нет. Сразу понятно, — так уверенно продвигает, как будто единственно верную философию жизни.

А я стопорюсь на нем стремительно увлажняющимися глазами и думаю, что нечто подобное должен был сказать мой отец.

— У нас пока непонятно, — все, что могу возразить.

— Главное, глупости не творите. Если душами повязаны, на эмоциях словами и делом не рубайте. Все равно хрен разрубите, а шрамы останутся.

После выступления Саульского разговор за столом не клеится. Андрей еще сильнее хмурится. Юля молча допивает вино. А я малодушно стопорю внутреннюю работу, не давая мозгу пахать на полную. Слишком много информации, мыслей и эмоций подкинул сегодняшний день. Боюсь, когда включатся лопасти сознания, все это разнесет меня на ошметки.

15

Саульские на самом деле неугомонные. Точнее, Юля. После ужина, несмотря на долгий изматывающий день и позднюю ночь, она просит мужа прогуляться. Отель расположен в центре города, можно выйти и пешком направиться к Кремлю. Юля заверяет, что была там сто раз, и не против пройтись сто первый. Мы с Андреем единогласно отказываемся от этой экскурсии и решаем подняться в номер.

В лифте Рейнер встает чуть впереди меня. Нажимая на панель управления, выбирает нужный этаж. И едва кабина начинает двигаться, он вдруг поворачивается и, выставляя руки, блокирует меня у хромированной стены.

Смотрит каким-то странным, обжигающе-яростным взглядом.

— Я понял, что тебе нужно, — голос звучит хрипло, но, вроде как, ровно. А мне почему-то кажется, что он вовсе не так спокоен, как хочет показать. Вот-вот взорвется. Сердце резко подскакивает и выбирает свой излюбленный нездоровый ритм. Оно колотится, забивая этим безумным стуком все уголки сознания. И я замираю, словно кролик перед удавом. — Хочу с тобой договориться.

— Со мной? — переспрашиваю растерянно.

— Да. Скажи, сколько ты хочешь, Тата?

— За что?

— За свою любовь, — этими словами он меня буквально припечатывает.

Я резко вдыхаю. Его вдыхаю. И заторможено моргая, смотрю в его обманчиво невозмутимое лицо.

Створки лифта расходятся и, выдержав установленное время, обратно закрываются. Рейнер меня не выпускает. Ждет, пока я, словно чумная, ищу правильный ответ.

— Считаешь, все можно купить?

— Считаю, — давит уверенностью. — Все имеет свою цену.

В кабине становится слишком тихо. Ни звука. Лишь наше учащающееся дыхание и резкие жалящие фразы.

— Ты тоже? — сама не знаю, из каких глубин выходит эта возмутительная дерзость.