Я тебя присвою

К Татке прислушивался, ее интересами научился жить. И все равно присвоил.

Присвоил, потому что моя. Потому что по-другому быть не может.

Теперь и она понимает.

— Я люблю тебя, — произносит так просто.

Глядя прямо в глаза — спокойно и ласково.

— Красивая моя, родная…

— Твоя, — с придыхание растягивает это короткое слово и улыбается.

— Да, моя.

Перед людьми. И перед Богом. Моя.

Эпилог

Барби

— Мам, смотри, я моего папу нарисовала, — Катюша подходит ко мне и кладет рисунок поверх раскрытой амбулаторной карты, в которой я делаю запись по самочувствию пациента. — Правда, похож? Такой же сильный и красивый!

— Очень похож, — соглашаюсь с улыбкой. — Ты большая умница! Мне очень нравится! Наверное, попрошу его у тебя, чтобы повесить у себя в уголке, — указываю на пробковую доску с рисунками, которые мне дарят мои маленькие пациенты. — Как считаешь? Оставишь для меня? Чтобы я на папу смотрела.

Катя свое добро раздавать не спешит. Знаем, в кого мы такие. С этим и приходится аккуратно бороться.

— Ты и так его каждый день видишь, — недоумевает, прижимая листок к груди. — Утром и вечером! И даже ночью, когда встаешь в туалет.

— Да, — киваю, сохраняя такой же важный вид, как и дочь. — А днем? Я же скучаю, когда работаю.

— Скачай себе из интернета картинку, — давая этот совет, Катя хмурит бровки, явно испытывая необоснованное волнение из-за того, что у нее в принципе что-то хотят отнять. — Там полным-полно папиных фотографий. Завались!

Повторно киваю, соглашаясь с дочерью.

— Но на твоем рисунке папа очень красивый. Можешь оставить его для меня, хотя бы на время? На день. Завтра заберешь.

— Нет, — категорично отказывает дочь, в пылу повышая голос. — Это мое! А что мое, то мое.

Понимаю, что давить не следует. Особенно когда в ход пошли эмоции. Поэтому спокойно перевожу дыхание и возвращаю Кате рисунок.

— Хочешь перекусить? — наклоняюсь к тумбочке. — Яблочко или орехи?

— Орехи сладкие? В карамели?

— Нет. Чистый миндаль.

— Тогда не хочу, — обиженно надувает губы. Однако, зная, что меня этим не пронять, долго не усердствует. Раскаиваясь, сама же идет на контакт. — Съешь ты. Мой братик любит.

— Мы так думаем, что любит, — улыбаюсь, машинально опуская ладонь на свой округлившийся живот.

Не теряю надежды, что с рождением второго малыша удастся смягчить Катюшин характер. Какой бы ревнивой собственницей она не была, к нему она уже относится хорошо. Пристраивает свою ладошку рядом с моей, склоняется и ухом прижимается.

— Что он там делает? Опять ездит на паровозике?

Не сдержавшись, смеюсь над дочкиной теорией по поводу повышенной активности ребенка. Придумала этот «паровозик», когда я обмолвилась, мол, малыш будто по кругу в моем животе носится.

— Нет. Кажется, сейчас Тёмка спит.