Я тебя присвою

Теперь на каждого сына?

— Обязательно, — отбиваю не без грубости.

Саульские только смеются.

Я тоже хочу. Но не получается, потому как в этот момент со второго этажа сходит Татка. Смех и все возможные слова вязкой массой застревают в глотке. Видел ведь уже в этом платье, а тут обратно накрыло так, что продохнуть не в силах.

Вот так живешь, живешь и не знаешь, что на одни и те же вещи в разное время можно смотреть кардинально иначе. После разлуки и пережитых эмоций на все острее реагирую.

— Ну как, Рейнер? — поддевает Юля. — Забираешь?

— Еще спрашиваешь, — все, что получается выдать.

В белой пене символического наряда хрупкая и нежная моя Татка. Самая красивая. Красивее никогда не видел. Красивее попросту невозможно быть. И самое главное, смотрю на нее и понимаю, что она по-настоящему счастлива. От этого и прет сильнее всего остального. Потому что хочет быть со мной. Хочет быть моей. И будет, конечно. Я же обещал.

— Ох, нам следует поторопиться! — восклицает Юля, подхватывая с дивана какие-то куски кружева и цветы. — Рома, ну что ты стоишь? — Саульский разворачивающейся суете не поддается. Лишь брови приподнимает вопросительно. — Возьми корзину и шампанское. А я цветы… Рейнер! По машинам! После венчания будешь миловаться.

И глупцу понятно, что мы в любом случае опоздаем, но озвучивать это никто не смеет. Выходим из дома и торопливо загружаемся в украшенные по случаю венчания машины. Мчим к церкви привычной колонной высоких черных джипов, только сегодня с цветами и лентами на капотах. Выглядит все это больше странно, чем романтично, как настаивала Саульская. Только, опять-таки, кто ж спорить решится.

В город попадаем в самое загруженное время, поэтому добираемся долго. Вижу, что Татка волнуется, и самого изнутри потряхивать начинает. Даже разговор не складывается. Молча сплетаю наши пальцы и пристраиваю на своем колене.

— Ну, что тут? Все нормально? Рейнер не помял платье? — кружит Юля вокруг нас уже возле храма.

— Не посмел я к ней прикоснуться. Испорчу что-то — «посаженная мать» расстреляет.

— Нет. У мурки другие методы. Она сразу в бетон, — шутит Рома.

— А то!

Сверкнув в нашу с Саульским сторону взглядом, дает команду входить первыми.

В церкви гуляет прохладный воздух. Я не из мерзлячих, но отчего-то пробирает каждый раз, как вхожу в это помещение. Накануне, на исповеди, все стадии прошел: от жара до озноба. Чувствую, сегодня еще ярче раскатает душу.

Не ошибаюсь.

Едва входит Татка, все краны свинчивает, пробки выбивает, внушительный нарост мышц тремором прошибает.

Да моя же! Моя уже. Чего гореть-то? А я горю.

Пока идет ко мне по проходу. И после, когда рядом встает и ладонь в мою ладонь вкладывает.

Прав был Сауль, когда говорил, что венчание страшнее перестрелки. Сохранять хладнокровие невозможно.