Я тебе не ровня

Буян, приметив рыжую, сам к ней двинулся, заржал тихонько, мол, здравствуй солнце мое. А Арина уставилась на Шумского, вроде как к месту прилипла. Если бы не Буян, Андрей токмо и любовался бы и морось противная не помеха! Однако руку протянул и вмиг втащил легенькую девушку в седло. Усадил вперед себя, укрыл мятелем, укутал, рукой прижал к широкой груди. Одного боялся — как бы кто не услыхал, как сердце громко колотится, почитай на весь лес.

Арина прижалась к нему, ладошку на грудь положила… Вмиг для Шумского все переменилось! И небо уж не мрачное, а жемчужное, и не морось вовсе, а дивная роса. Откуда-то свежей листвой повеяло, а вместе с тем и радостью, и много чем еще.

— Боярин, — раздался голосок из-под мятеля. — Дай хоть вздохнуть. Удушишь.

Шумской аж разулыбался. Так рад был под рукой Аришку держать, что укрыл бедняжку с головой и прижал уж дюже крепко. Выпростал милое личико из под кожаной накидки и загляделся. Так-то близко давно не глядел на нее, а если уж начистоту — то только раз, когда благодарил за ладанку. Брови темные, стрелами, лоб высокий, чистый. Глаза, словно звезды и румянец на щеках. Губы мягкие, вот хоть прям сейчас бери и целуй!

— Трогай! — окрик боярина Акима разнесся далёко.

Буян, добрая скотина, сам пошел, не стал дожидаться хозяйского понукания, словно понял, что не до него сейчас.

Шли размеренно, не торопко. Шумскому все казалось, что плывут. Глядел-то не вперед себя, на Аринкину мордашку. На то, как морось оседала на золотой макушке. Прижал покрепче и радостно понял — не противится она. Щекой прижалась к его груди широкой и глаза прикрыла. Ресницы — длинные, темные — легли красивыми полукружьями.

— Никак уснула, Ариша? — голос дрогнул нежностью.

— Нет, боярин. Слушаю, как сердце у тебя стучит громко, — и ее голосок звенел лаской. — Тук, тук. Так у всех сарматов?

Андрей хохотнул.

— С чего ж только у сарматов? У всех.

— А я никогда не слыхала, чтобы так-то, — и Аринка улыбнулась, глаза распахнула и смотрит."

"— И у многих слушала? — Андрей бровь рваную изогнул, вроде как осерчал.

— У деды, у боярышни. А еще у меня подруга была в давешнем городище, так вот у нее стучало тихо. Ее сосватали за кожевника старого. Она прожила с ним год и умерла. Лекариха сказала от того, что сердце у нее биться больше не захотело. А еще у Гарма, — сказала и вроде как испугалась.

— У Гарма? — Шумской все силился понять, что она ему говорит, да голос ее шелковый с мыслей сбивал.

— Я так щеня нарекла, — покраснела, глядя на Андрея, видно знала, какое прозвище ему выдумали.

— Гарм, значит, — Шумской прижал девушку еще крепче. — С чего так, Ариша?

— Так ты ведь подарил…

— Так и назвала бы Андреем. — После таких его слов Арина задумалась на малое мгновение и прыснула.

— Вот потеха, боярин.