Я тебе не ровня

Воевода Фрол балагурил громко, с того всем и стало понятно, в кого внучёк чубатый пошел. Ить кровь-то не водица…

Пришла пора третей чарки, под нее особый обряд — плат с невесты тягать. Мамка Житяниха и боярыня Ксения встали да и пошли к молодым — сидели-то во главе стола, как и должно. С приговором и стянули платок.

Андрей уставился не жену… Ариша зажмурилась от света, но сразу же к Шумскому взглядом метнулась. Тот обомлел — глаза огромные, печальные, испуганные. Он и не сдержался, заговорил, а ведь невместно!

— Ариша, что ты?

Она только головой покачала на его слова."

"— Я боялась, что ты раздумаешь, Андрей… Всю ночь металась, сны дурные видела, — и заплакала…

Тихо так, без голоса. Токмо слезы текли по щекам. Родня приметила и обрадовалась! Знак хороший, когда невеста рыдает на свадьбе-то, да не напоказ, а тихо, от души.

Андрей утешать не стал — слов не нашел — просто опустил руку под стол и взял ее пальчики в свои, сжал крепко. С того Арина рыдать перестала и посмотрела светло. Глаза, что осенняя речка, да весенний листочек в ней…

— Горько, ой горько-то как! — Дёмка чарку свою поднял. — Целуй невесту, братка, а то вино в глотку не лезет!

Пришлось вставать и троекратно целовать Арину в щеки. Шумской про себя сокрушался тому обычаю — ведь целовать хотелось иначе, да и не при всех. Аж бровь грозно вскинул, до того не любил сборищ шумных.

А свадьбе-то что? Им бы токмо веселиться, да пить. Вон уж и пляски затеяла молодежь. В больших хоромах-то можно! Шум, дудки пищат. В открытые окна гомон людской — гуляет Савиново.

Шумской все на Аринку смотрел. Кика женская уж дюже к лицу ей была. Ладно облегала головку золотую, скрывала косу, токмо на стройной белой шее из-под бабьего убора виден был малый завиток. В него взглядом и упёрся, дурной. Все хотел нагнуться и поцеловать…

— Андрей, — шептала Аринка — Я просить тебя хотела.

— Все, что пожелаешь, золотая, — и на завиток смотрел.

— О дедуле. И Гарме. Деда мой один совсем…так…

Шумской и договорить не дал:

— Заберем.

— Спаси тя Бог, — голову нагнула, будто кланялась.

С того Шумского проняло и малёхо в злость кинуло.

— Арина, не смей. Ты кому голову клонишь? Кому спасибо говоришь и за что? Муж я тебе. Твой. Одно мы с тобой, разумеешь? О деде твоем уж подумал. Хоромцы малые срубили опричь нашего дома. А не захочет, так пусть тут живет.

— Не ругайся, любый, — улыбнулась рыжая. — Я никогда еще женой никому не была, так откуда мне знать, как благодарить и что просить.

Как благодарить? Андрей точно знал, но рассказывать о том при всех не пожелал. Мысленно токмо позлился на шумных гостей, которые преградой невольно стали меж ним, Аринкой и крепкой, широкой лавкой, что велел он поставить в большой ложнице.

— Никак не проси. Говори и все, — и руку сжал ей крепко.