Я тебе изменяю

– Не нужно! – чуть истерично выкрикнула, когда свекровь уже было ринулась Теодору. – Я со всем справлюсь сама.

Римма остановилась и даже как-то сникла. Я же быстро, чтобы не передумать и не проявить незаслуженную свекровью мягкость, добавила:

– Я не злопамятна. Но весь ваш послужной список, благодаря которому моя жизнь и жизнь вашего внука претерпела столь кардинальные перемены, в моей голове остался. Так что давайте вы зарубите себе на носу – если желаете наладить отношения, – а для этого должны делать все именно вы – не нужно действовать нахрапом. Вы не скаковая лошадь, а я – не досадный барьер. Учитесь быть человеком, Римма Феликсовна. Очень помогает в жизни, уверяю вас.

Взяв Тео, я направилась в ванную, по пути обернулась и велела:

– Просто захлопните входную дверь, когда уйдете.

Через пару минут Римма Феликсовна покинула нашу квартиру, выполнив все точно по моей инструкции.

Слава богу…

Его мир безнадежно и неотвратимо рушился.

Он не узнавал собственной жизни, не узнавал людей, которых, как думалось, хорошо и давно знал. Он не мог понять, что ему делать в этих новых обстоятельствах, в стремительно меняющихся декорациях…

Казалось, все, кто был рядом, вдруг внезапно пошли новой, незнакомой ему дорогой, а он все стоял на месте и оглядывался по сторонам, пытаясь отыскать хоть какие-то знакомые детали, какие-то маячки в этой пугающей неизвестности…

Он был вынужден признать: он сломался. И кто бы мог подумать, что решительный, последний удар нанесет ему его же собственная мать?

Та, что утверждала, что только ради него одного жила. Та, что посвятила ему жизнь и каждый ее день. Та, что не уставала напоминать, скольким ради него пожертвовала…

И что в итоге? Теперь у нее была своя собственная, как она выразилась, жизнь. А он остался где-то на обочине: всеми брошенный, забытый, потерянный и потерявший…

Потерявший жену, которую не просто любил – с которой буквально сросся всеми жилами и костями. Потерявший сына – или, по крайней мере, возможность быть с ним изо дня в день, как раньше. Потерявший маму, чья любовь казалась ему всегда незыблемой… абсолютной константой. И что бы ни случалось в жизни, он всегда знал, что она его примет, поймет, пожалеет…

Но у «всегда» тоже оказался свой срок. И своя цена – какой-то левый мужик! Как могла она непонятно из-за кого предать его, предать память об отце?

Он совсем не помнил папу. Зато помнил, насколько свято всегда было для матери его имя. Помнил все рассказы мамы о нем, даже самые мелкие их детали, и потому скучал по нему так же сильно, как если бы все эти воспоминания были его собственными…

И вот теперь – один… Совсем один. Непонимающий, куда идти и что делать…

Конечно, можно было поехать к Оле.