Я тебе изменяю

– Оль… Похоже, в этот раз у нас будет девочка, – мягко рассмеявшись, сказал Ланской, проведя руками по моим плечам.

Я сначала застыла, а потом резко обернулась к мужу и окинула его ничего не понимающим взглядом.

– Что?

– На этот раз у нас точно будет девочка, – более уверенно проговорил Глеб, и теперь уже я не удержалась и широко улыбнулась.

А внутри разлилось тепло. Ну, конечно. Задержка, лишний вес… а эта соленая рыба, при мысли о которой сейчас захотелось вовсе не ее, а ведро мороженого.

– Мама будет счастлива, когда я попрошу ее чаще приезжать к нам, – сказала я, оказываясь в объятиях мужа.

– Это точно. Она уже сетовала, что становится ненужно. Зови ее к нам уже сейчас, пусть начинает помогать. Останемся здесь, а через полгода вернемся домой. Сначала – рожать, потом – отправлять Тео в школу, – поцеловав меня с щемящей нежностью сказал Ланской.

Я прижалась к нему крепче и вдохнула самый родной на свете аромат. Раздражение исчезло, а на душе разлилось умиротворение, какого не ощущала уже очень давно.

Я была счастлива.

P.S. Глеб был прав. У нас действительно родилась самая прекрасная девочка на свете.

Мы назвали ее Надеждой.

* * *"

"– Рудик! Знаешь, о чем я тут недавно подумала?..

– О чем, моя дорогая?

Произнеся это, он тихо подошел сзади, мягко взял ее руку в свою и поцеловал ладонь. По коже Риммы Феликсовны мигом побежали мурашки, а на душе стало непередаваемо тепло: такая незначительная, и, казалось, почти невесомая ласка, а сколько же в ней было внимания и нежности!

И в этом был весь Рудольф. По-старомодному галантный, но при этом – открытый всему новому…

Ей нравилось, как он ухаживал за ней. Даже теперь, спустя вот уже несколько лет после свадьбы. Нравилось, как внимательно он слушал ее. Даже если она говорила что-то совсем неважное, а то и вовсе – сущую ерунду. Римма Феликсовна с замиранием сердца думала о том, что еще никогда в жизни с ней подобного не было, даже в самой молодости. Если, конечно, не считать отца Глеба, но он для нее всегда стоял особняком ото всех мужчин. Его образ и сейчас был для нее свят, но в этом не было жизни, только воспоминания. А с Рудиком… она чувствовала себя не просто живой – она напрочь забыла о своем уже совсем неюном возрасте.

– Твой приятель, Анатолий, из шахматного клуба… – произнесла как можно более равнодушно, – он ведь, кажется, давно уже овдовел?

Рука Рудика, все еще державшая ее руку, вмиг окаменела, но вскоре расслабилась. Он нахмурился, поинтересовался нарочито грозно:

– Мне стоит ревновать?

Римма Феликсовна замерла на секунду от удивления, но почти сразу же беззаботно рассмеялась.