Я тебе изменяю

Тео спал, трогательно раскинув руки в разные стороны, словно был готов обнять ими целый мир… В груди зародилась внезапная грусть: он так быстро рос и скоро ему предстояло понять, что не все в этом мире заслуживают доверия… даже самые близкие, казалось бы, люди. Я протянула руку, погладила Тео по волосам, желая слепо защитить, укрыть от любых бед и разочарований… И вместе с тем – зная, что все равно не сумею этого сделать.

На ходу расстегивая платье, я прошлепала в спальню, готовясь без сил упасть на постель. И была неприятно поражена, обнаружив, что та уже занята.

Нет, муж был один. Он даже не спал, застыв темной, скорбной громадой в сидячем положении, как-то неловко, неуклюже упершись локтями в колени и положив голову на сжатые кулаки.

Неужели ждал моего возвращения? Но зачем? Чтобы наговорить все те гадости, что еще не успел на меня вылить?

– Что ты тут делаешь? – спросила холодно, пересекая порог комнаты.

Я не видела, но чувствовала, что он удивленно вскинул голову, услышав мой вопрос. Это подтвердили и его слова:

– Это моя спальня…

Я резко качнула головой.

– Это больше не твоя спальня. Я не позволю тащить в мою постель всякую грязь!

Скрипнула кровать: тонко, но надрывно. Это Глеб поднялся на ноги. Я слушала его приближающиеся шаги, не зная, чего ожидать в следующую секунду. А впрочем, и дожидаться не собиралась.

Резко обернувшись, отчеканила:

– С этого момента ты спишь на диване. Не нравится – можешь уехать к матери.

Видимо, мой тон настолько его поразил, что он так и завис на месте безмолвной тенью. А я, преодолев смущение, скинула платье, переливчатым ворохом упавшее к моим ногам. Было стыдно стоять перед мужем вот такой: располневшей, неидеальной, отталкивающей…

Но это ведь все еще была я. Двадцать лишних килограмм не делали меня другим человеком, не делали вторым сортом… И Глебу стоило бы это понять. Как и мне самой.

Окинув мое тело затяжным, внимательным взглядом, муж отступил. Дверь тихо притворилась за ним, отрезая нас друг от друга, делая чужими, как никогда…

А впрочем, чужими нас сделало вовсе не это. Предательство – вот то, через что невозможно было перешагнуть. Что невозможно было преодолеть, как какую-то чертову дверь…

И теперь оно стояло между нами всегда.

* * *С работы в это утро Глеб ушел еще до обеда. Когда в десятый раз поймал себя на том, что просто не может сосредоточиться на цифрах, колонках и сводках, которые просматривал по кругу, понял, что толку от него в офисе ноль.

Предупредил секретаршу, чтобы на личный номер переводила только звонки, которые сообщат ему об апокалипсисе, не меньше, а все остальное – переносила на потом. На когда-нибудь."

"Всегда собранный и ответственный, Глеб Ланской сейчас не узнавал сам себя.