Я, они и тьма

"

"Теперь я лежала на чем-то горячем, мягком, но мне было холодно. Я подняла руку — тонкая, все жилки видны. И тяжело даже удерживать руку вот так, на весу. Я знала, как я выгляжу теперь. Черные мои волосы потускнели, глаза ввалились. Я болею, я сильно болею. Всего десять дней… Шестнадцатый говорит, что это потому, что я отдавала людям больше остальных богов. И что люди неблагодарные, что они убивают меня, что они кощунственно распоряжаются моими дарами. Он говорит с укоризной, порицает меня, людей, других богов — всех. Шестнадцатый — тот еще зануда. Наговорившись и наругавшись, Шестнадцатый наконец целует меня в лоб на прощание и хмурится. Я горячая, да.

Я знаю, что боги собираются, готовятся в поход к Изначальному источнику перехода, чтобы вернуть меня в истинный дом.

Но я не хочу. Я хочу остаться здесь, с детьми. Я обязательно поправлюсь.

У меня во рту вкус мятных леденцов, у постели — чай с засушенными ягодами. Рядом с чашкой — мои дорогие колечки. Их пришлось снять — за эти дни пальцы так похудели, что мои сокровища соскакивали на постель.

— Эй, Петра! Петра! Ты тут?

Шепот мальчишки Дита. И как он вообще сюда проскользнул.

— Ш! Тебе тут нельзя! — хриплю я.

— Да я вот… Посмотреть, как ты. Тут тебе ребята передавали…

Только сейчас я замечаю, что у него в руках куча всяких гостинцев. Запахло свежесобранной земляникой, молоком, теплым хлебом.

— Ты кушай, пожалуйста. Землянику я собирал, молоко сам доил. Представляешь, Дурька меня хвостом — и по мордасам! Ну, я утерся, домой пришел. А там мамка в смех. Весь, говорит, в навозе.

Дит обиженно шмыгнул веснушчатым носом.

Я сдерживаюсь, чтобы не хихикнуть. Дитка — славный мальчик, не хочется его обижать.

— А это Маритка сделала.

В ручонках Дита сверкнуло медью.

Браслетик — тоненький, с черными камушками. Красивый.

Я протягиваю запястье — с него, наверное, не соскользнет. Прохладный металл обхватывает руку, и мне еще холоднее, но все же это очень приятно.

— Спасибо, — шепчу ему, но он машет рукой, просит, чтобы молчала.

— Ты выздоравливай только, Петра, слышишь? Нам тут без тебя очень плохо будет.

Мальчишка погладил пальчиками простыню, опустил голову.

— Ладно, — шепчу я.

Я устала. И Дит понимает, машет рукой и уходит, оставив ароматные дары на моем столике.

Пахнет ягодами, молоком, хлебом. Я тянусь к кувшину, но тут…

Шум с улицы. Вскрик. Неужели опять дикий бык вырвался? Я с огромным трудом встаю на ноги, с еще большим трудом доношу свое ослабевшее тело к окну.

Вокруг снуют люди, кричат. Бык в пыли, уже лежит, связанный магией, окровавленный. Красный глаз с ненавистью косит вбок, на маленькую кучку тряпок. Тряпок… Я вглядываюсь. В тряпках — знакомое маленькое лицо. Струйка крови от виска, закрытые глаза, открытый в последнем крике рот.