Однажды я выберу тебя

– Мой отец – не самый простой человек на свете. Он отпугнул больше персонала, чем я могу сосчитать.

– Он в своем праве, – проговорил я. – Случайные гомофобные замечания не в счет. Он и сам напуган. Рассеянный склероз сбил его с ног.

– Кто-то назовет это кармой, – заметил Сайлас. Взглянув на мое лицо, он махнул рукой. – Ни для кого не секрет, что он ублюдок. Это не значит, что я… не люблю его или что-то в этом роде. Но это… сложно.

– Я знаю, каково это, – выговорил я.

– Как у тебя с семьей? Ты хоть помирился с ними?

– Недавно ужинал с мамой.

– Они живут здесь?

Я кивнул.

– Именно поэтому я вернулся в Сиэтл из Сан-Франциско. Все еще жду, что папа позвонит.

Он кивнул, поигрывая вилкой, и нахмурился, почти сердито.

– Вот дерьмо, – тихо произнес он.

– Прости?

– Ну, что тебе приходится ждать, пока он успокоится. Это ведь он тебя выгнал. И, несмотря на случившееся, ты взял себя в руки, пошел учиться, работал в отделении «Скорой помощи». Как будто нет ничего проще.

Высказывания Сайласа, пусть жесткие и колючие, проникли прямо в сердце, согревая.

– Отцы возлагают надежды на сыновей, – проговорил я. – И разочарование демонстрируют порой довольно сурово.

«Ты ведь знаешь это лучше меня, правда, Сайлас?»

Но Сайлас не стал развивать тему. Повисло молчание. Я прочистил горло.

– Ну, – произнес я, – может, перейдем к тому, что ты хотел обсудить?

– Давай сперва пообедаем, – возразил он. – Потом у тебя может пропасть аппетит. После нашего разговора, возможно, ты даже слышать не захочешь имя Маршей.

Официантка принесла заказ, поставив перед нами тарелки с дымящимся супом и большое блюдо лапши.

– А можно мне палочки? – спросил я ее.

– Два комплекта, – добавил Сайлас.

Она достала палочки из кармана передника и ушла.

– Не могу есть азиатскую еду без палочек, – пояснил я. – Это как-то неправильно.

– Я тоже, из-за мамы, – проговорил Сайлас, когда мы раскладывали лапшу с большого блюда на тарелки. – Она настояла, чтоб мы научились ими пользоваться. Но Эдди… – один из пельменей не удержался в палочках Сайласа и плюхнулся прямо в суп. – В этом он меня превзошел.

– Могу я спросить, от чего она умерла?

– Нарушение свертываемости крови. Она принимала лекарства, но тромб попал в мозг. Вот и все.

– Сколько тебе было?

– Десять. Эдди – двенадцать. Это было… тяжело.

– Прости, Сайлас.

Он пожал плечами.

– Такова жизнь, правда? Хотя порой я размышляю, как бы все обернулось, останься мама жива. Она была доброй. И пробуждала добро в папе. Думаю, она бы настояла, чтобы Эдди жил полноценной жизнью. Работал, если захочет. Гулял с ребятами. Заводил друзей. И она бы не позволила мне…

Я подался вперед, гадая, расскажет ли он о Чисане.

И хватит ли у меня смелости спросить.

Он махнул рукой.

– Забудь. Теперь уже слишком поздно.