Я! Еду! Домой! От чужих берегов

Тетка как-то неожиданно быстро оказалась рядом – я даже не понял, когда она успела ускориться,– протянула раздутые руки, на одной из которых плоть была рассечена до самой кости и в разрез выпирало гнилое мясо, но я лягнулся ногой, угодив каблуком ей прямо в лоб и опрокинув на огромную задницу, а сам суетливо взобрался на цистерну. Запыхался до потери дыхания, но не от усталости, а скорее от постоянного страха. Даже не страха – ужаса. У меня кожу на затылке сводило при мысли о том, что мы можем здесь не отбиться и мертвецы порвут нас в клочки.

Встал на колени, опять сплюнул кровью, выругался грязно, застрелил поднимавшуюся на ноги толстуху, всадив ей подряд три пули в голову, и потом уже встал сам.

Сэм тоже не зевал – застрелил бегущего к нам «шустрика», потом свалил какого-то худого и длинного черного, не умершего, но и не встававшего больше с асфальта, а лишь как-то судорожно дергавшегося.

– И осторожно здесь стреляй! – крикнул он мне в довесок, после того как я, забравшись на цистерну, вновь принял проблемы обороны на себя.

А то я совсем дурак – не понимаю, что здесь в половине шлангов не только солярка, но и легко горящий бензин. Пальни не туда – и проблем не оберешься. Только пожара до небес нам здесь и не хватает для полного счастья."

"А дальше… дальше я крутился на верху цистерны как босой на сковородке, стреляя во все стороны, меняя магазины, вновь стреляя, ощущая, как черное пластиковое цевье жжет руку уже даже через перчатку. Я не понимал уже, что там делает Сэм, давно закрепивший шланг и теперь крутящий что-то за откинутым желтым щитком возле странно изогнутой серой толстой трубы. Но после того как я свалил уже седьмого мертвеца, он показал мне большой палец и побежал к лесенке.

– Наливается!

Чтобы освободить ему место и заодно сохранить для себя сектор обстрела, я перескочил на крышу кабины грузовика, гулко отозвавшуюся под подошвами ботинок. Не свалиться бы – она то ли от дождя, то ли от утреннего тумана скользкая, как каток. Оглянулся – и чуть не свалился сам: с бампера на капот и оттуда уже ко мне лез здоровенный мужик в когда-то белой рубахе, в черной изорванной жилетке и черных брюках, с всклокоченной кудрявой бородой, со страшными ранами на руках и шее. Я вздохнул, прицелился, выстрелил, попав в середину просвечивающей на затылке лысины. Тот упал, с грохотом скатившись с машины на землю.

Тяжело. Уже тяжело и муторно на душе, уже хочется бежать. Здесь все неправильно: человек не может воевать с ожившими трупами, потому что их не бывает. Человек не должен убивать толстых пожилых негритянок, а толстые пожилые негритянки не должны ходить по улицам в мертвом виде и не должны пытаться меня съесть. Мертвые правоверные евреи не лезут на грузовики, а им за это не стреляют в лысину.