Я была хорошей женой, но после развода буду плохой бывшей

Что я хотела здесь найти? Признание? Раскаяние? Кусочек «настоящей» матери? Да между нами — пропасть. Пропасть времени, жизней, выборов. Одна кровь — это просто биология, случайность.

Моя мать — Виктория. Да, холодная. Да, отстраненная. Да, воспитывавшая меня сомнительными методами замкнутого терпения и скрытой боли.

Но она от меня никогда не отказывалась. Даже в тот момент, когда я кричала и швыряла ей в лицо тест ДНК.

Она любила и любит. Своей странной, кривой, но любовью. И эту любовь я понимаю, осознаю ее ценность только сейчас, глядя на эту блеклую старуху, которая спокойно жила все эти годы, рожала новых детей, нянчила внуков и… ни о чем не жалела.

И совсем не искала меня.

Слабая, горькая улыбка сама трогает мои губы. И тут… во мне что-то щелкает. Прямо как у мамы. Как будто ее стальная пружина, годами сжатая внутри меня, вдруг распрямилась. Я чувствую, как подбородок сам собой приподнимается. Как плечи расправляются. Как голос, еще секунду назад дрожащий, становится ровным, холодным, стальным. Голосом Виктории Петровны.

— Ой, бабулечка, что вы так разнервничались? — говорю я четко, с легкой, язвительной ноткой удивления. — В вашем-то возрасте? А то еще давление скакнет. Нехорошо.

Женщина аж подпрыгивает. Глаза ее расширяются. Она открывает рот, наверное, чтобы выкрикнуть поток брани.

— Тьфу ты! Да я тебя…!

Но я уже перебиваю ее, спокойно, с той же ледяной вежливостью, что так бесила меня в маме:

— Вообще-то, стоило бы быть повежливее к незнакомым людям, — хмыкаю. — А то если незнакомые люди тоже начнут нервничать… мало не покажется.

Я медленно, нарочито неспеша, разворачиваюсь. Оглядываюсь по сторонам — машин на дороге нет.

И плыву. Спокойно. С достоинством.

— …какая-то сумасшедшая! Ходят тут всякие! — доносится визгливый голос. — Я сейчас полицию вызову! Вот! Иди, иди!

Подхожу к отцовскому «мерсу». Они стоят рядом – Паша и отец. Как два столба. Напряженные. Угрюмые. Паша смотрит на меня вопросительно, с тревогой. Отец – куда-то в сторону, в пустоту, лицо каменное, но уголок глаза подергивается.

Я приваливаюсь спиной к холодному, гладкому капоту «мерса». Скрещиваю руки на груди. Пахнет горькими выхлопными газами и холодным металлом. Вздыхаю. Глубоко. Так, что аж ребра болят.

— Самый злейший враг, па… — говорю я тихо, глядя на трещину в асфальте у своих ног. — Даже для самого отвратительного подлеца… Это время. — Поднимаю взгляд на отца. Он медленно поворачивает ко мне лицо. В его глазах – пустота и какая-то бездонная усталость. — Когда-то ты был молодой. Сильный. Красивый. Когда-то… эта морщинистая бабка… — киваю в сторону дома через дорогу, — …тоже была молодой. Сочной. А сейчас… — Я делаю паузу. Воздух кажется густым, тяжелым. — …вы оба старые. Неприятные. Жалкие. Слабые.

Отец смотрит на меня.