Я была хорошей женой, но после развода буду плохой бывшей

— Чего тебе? — недоверчиво говорю я, когда он подходит ко мне, вся сдержанность и изящность.

— Не дергайся, — шипит она, а после тянется к моему лицу руки. Прищуривается. — Засосала ты папу, конечно, знатно…

Я краснею, а Поля ловко снимает с моих ушей серьги-кольца. Заочки тихо щелкают.

— Смачно так… — продолжает Поля.

Прячет кольцо-серьги в клатч, из которого затем вытаскивает знакомую мне черную бархатную коробочку.

— Приличные леди ведь так не целуются, — Поля хмыкает и открывает коробочку, а там… там серьги, про которые говорил Павел.

Те серьги, которые он подарил мне на двадцать лет нашей свадьбы.

На бархате, как две капли крови на снегу, лежали они. Рубины.

Не просто красные камешки, а густые, глубокие, словно выточенные из самой темноты и опаленные внутренним огнем.

Каждый – размером с ноготь мизинца, идеальной овальной капли, пойманный в изящную из матового белого золота.

Они мне тогда пять лет назад совершенно не понравились, ведь совсем не подходили к моему гардеробу.

Да и рубины я не любила, потому что они… ассоциировались у меня с мрачной агрессией и высокомерием, но сейчас я вижу в этих рубинах, наверное то, что увидел Павел. Тихую мощь рубина. Женскую силу, обольстительность, смелость…

— Я помню твое лицо, когда ты получила эти серьги в подарок, — говорит Поля.

Подхватывает серьги с бархата и прячет коробочку в сумку.

— И какое же у меня было лицо?

— Ты прям вымучивала радость.

Поля аккуратно вставляет первую серьгу в правое ухо. Холод матового золота обжигает мочку уха.

— Они мне не понравились, — честно признаюсь.

— Да мы все поняли, что папа опять не угадал с подарком.

Продевает тонкий крючок из золота во вторую мочку.

Поля отступает на шаг, придирчиво смотрит на меня и говорит:

— Ну да, они сильно отличаются от тех серег, которые ты обычно сама себе покупала.

Касаюсь правого рубина.

— Не снимай, — Поля хмурится, — уж после поцелуя, эти серьги — так, просто легкая издевка.

Адренали откатывает и я понимаю, что учудила на глазах родственников и других гостей. Хочется немедленно сбежать и скрыться, но… поздно.

Может, сейчас Божена отменит свадьбу?

Или потребует, чтобы меня немедленно удалили с праздника, который стал абсурдным фарсом.

— И не стыдно тебе?! — на крыльцо ЗАГСа выходит одна из пожилых родственниц Божены. — На чужого мужика…

И убегать расхотелось.

Меня опять пробивает злость и возмущение.

— Это кому Паша чужой? — охаю я. — Мне чужой? — делаю несколько шагов к мраморной лестнице. — Он мне двадцать пять лет был мужем! А теперь останется другом, — смеюсь.

— Это кто друзей так целует?!

— Я целую! — с вызовом отвечаю я.