Я буду первым (СИ)

И просить больше ни о чем не буду. Сама выберусь. Вот только… Одного сильного удара по животу будет достаточно, чтобы мой ребенок не выжил.

Значит, не судьба.

Слышу, как Платон уходит. Буквально кожей чувствую, как он удаляется. Ну и черт с ним.

Надо добиться, чтобы мне освободили руки. Потом добраться до пистолета. И перестрелять их.

Или умереть самой.

Задыхаюсь от противного мужского запаха немытого тела, но, старательно подавляя приступ тошноты, выдыхаю в смуглую шею:

— Развяжешь? А то веревки кожу натерли. Больно.

Теперь вот поднимаю на него глаза. Я знаю, что он видит. Доверчивый, испуганный взгляд. Разве может быть опасна такая, как я?

Он смотрит испытующе.

— А ты будешь послушной? Ахмед может быть щедрым. И добрым.

О да! Таких смирных, как я, ты не встречал. Только развяжи. Самый эффективный удар сейчас — это пальцами в глаза.

Я не успеваю ответить. Меня выдергивают из рук Ахмеда. Над ухом раздается:

— Я передумал. Деньги оставь себе.

Я не успеваю понять, что происходит, потому что Платон уже снова запихивает меня в свой автомобиль.

— Э-э-э. Так дела не делаются, дарагой! — восклицает Ахмед и, выхватив оружие, целится в Платона. Тот прыгает за руль и срывается с места. Джипы — за нами. Я отчетливо слышу звуки выстрелов.

И понимаю, что не время для выяснения отношений, но не могу промолчать.

— Надеюсь, ты доволен? Нас сейчас убьют из-за тебя! Ты ведь не думаешь, что у них травматы?

Он не отвлекается от дороги и никак не реагирует на мой выпад.

Его машина лучше. Да и водит он… Не даром стриттрейсер. Джипы отстают, а потом вовсе теряются.

Меня тошнит. Перед глазами темнеет. Пища подкатывает к горлу.

— Останови машину! — требую я.

Не знаю, почему, но он останавливается. Я вываливаюсь прямо на обочину, на колени на грязный снег и меня рвет. Долго, до конвульсий а желудке.

А вот теперь весь кошмар произошедшего наваливается на меня. Тело охватывает слабость.

Но самое поразительное, что я слышу сочувствующий голос Платона:

— Лен, что с тобой?

Я редко ругаюсь матом, но сейчас у меня нет других слов:

— Пиздец просто! И ты еще спрашиваешь?

Я сижу на коленях на снегу, передо мной лужа из содержимого моего желудка, которое воняет вовсе не розами, нас едва не застрелили, а он спрашивает, что со мной.

Но так и быть — отвечу.

— Я беременна, — и если у него есть какие-то сомнения по этому поводу, уничтожаю их на корню, — От тебя. Потому что больше ни с кем не спала!

Мне многое, что хочется ему сказать, но вместо этого начинаю рыдать в голос. С завываниями. Я так никогда не плакала. Это истерика.

Платон некоторое время стоит как истукан. Потом отмирает.

Он поднимает меня со снега, пару раз слегка встряхивает, но я продолжаю плакать.