Я б ему... дала

Вот только, как скоро выяснилось, все мои старания были напрасны. Сердце чуть из груди не выпрыгнуло, когда я входила на кухню. Но ни здесь, ни в коридоре никого не оказалось.

Из щели открытого на проветривание окна дуло холодным воздухом. Отбрасывая замысловатые тени, на ветру колыхалась занавеска.

И ни нежданных гостей.

Ни наглого соседского кота, который иногда заглядывал ко мне на огонёк.

Никого.

Наверное, все же беременность и переизбыток секса со мной что-то сделали. С чего вообще взяла, что кто-то мог влезть в окно? Да, этаж всего второй. Да, никаких решеток на окнах. Но красть у меня было нечего. Рабочих документов я дома не хранила. А деньги, небольшая сумма, которую скопила после возврата кредита, лежали в банке.

Придурь какая-то. Игра беременного мозга. Но, как я ни ругала себя, как ни смеялась над героическим походом на кухню, уснуть этой ночью так и не удалось.

Думалось почему-то о Питере. О широкой кровати, в которой сейчас спал сладким сном мой князь. И о его окнах. Уж у кого-кого, а у Абашева даже штора без разрешения и не дернулась бы.

Да что там штора! Я бы и сама не рыпнулась. Лежала бы сейчас залюбленная до состояния недвижимости и смотрела сны.

О князе.

О двух малышах, похожих на него.

И об усадьбе, где эти трое носились бы на руках и ногах. И не вспоминала бы, прикасалась ли я вообще к этому гребаному окну или нет.

* * *После бессонной ночи чувствовала я себя как Буратино – бревном необыкновенным. Виски ломило. Единственная в день разрешенная чашка кофе оказалась неспособна взбодрить мое трехместное тело. И только длинный список дел заставил выползти из дома.

Впрочем, скоро и разбитость, и сонливость забылись. Начатая накануне инвентаризация ударными темпами длилась до самого обеда, а после него Соня отвезла меня в усадьбу на похороны.

Удивительная штука, но, когда Сиятельства не было рядом, мои слезные железы не реагировали ни на какие раздражители. Вместо того чтобы выть у гроба в два ручья, я сама успокаивала собравшихся.

Кормила валерьянкой кухарку, которая отработала на Антона Павловича тридцать лет и не могла поверить, что её кулебяки больше ему не нужны. Вытирала слезы ещё крепкой, но тоже возрастной почтальонше. Та пару раз в неделю и в мороз, и в жару привозила Левданскому газеты и пила с ним чай.

Гладила по голове молодую жену плотника, которая в конкурсе на слезливость уверенно держалась на первом месте.

Ещё я успокаивала мужиков. С ними было проще всего. Хватило обещания продолжить платить, как платил прежний хозяин, и небольшая команда работников дружно принялась успокаиваться самостоятельно – водочкой, селедочкой и всем остальным, что мы с Соней успели купить по дороге в гастрономе.

На какие шиши буду выполнять свои обещания, я пока не думала.