Извращённое Королевство

Есть ли способ плеснуть кислотой на его голос и не дать ему так хорошо звучать?

Его губы зависают в нескольких сантиметрах от моего рта, прикрытого его рукой. Угроза это или обещание, я не знаю.

— Ты закончила убегать?

Его большой палец ласкает мою щеку в чувственном ритме. Вверх и вниз, как колыбельная, кожа к коже.

На секунду я теряюсь в его прикосновениях. В его близости. В его запахе.

Черт бы побрал его запах.

От него пахнет болью и удовольствием. Сладким и горьким одновременно.

Я бы солгала себе, если бы сказала, что не скучала по нему, и я пообещала никогда больше не лгать себе.

Я скучала по его сводящим с ума прикосновениям и этому горячему взгляду.

Я скучала по его поцелуям и ваннам, которые он готовил для меня.

Я скучала по его запаху и его грубым словам.

Но больше всего я скучала по нему.

По парню, по монстру.

Но все это напрасно. Неважно, как сильно я по нему скучаю, это не отменяет того, что он сделал. Это не меняет того факта, что я все это время была пешкой на его доске.

Поэтому я держусь за кипящий гнев, ненависть и горечь. Я цепляюсь за то, как пусто было ощущать, когда мне говорили, что я всего лишь игра.

Во мне, как феникс из пепла, просыпается желание сразиться с ним и осыпать его ругательствами. Мои мышцы напрягаются, готовые к бою, к дуэли.

Однако я прикусываю язык. Конфронтация только даст ему рычаги влияния.

Вместо того, чтобы дать ему то, что он хочет, я расслабляюсь в его объятиях и опускаю взгляд, прерывая зрительный контакт.

Я стираю его и его металлический взгляд, зловещие черты лица и взъерошенные волосы.

— Посмотри на меня.

Я этого не делаю.

Он наблюдает за мной в тишине. Я чувствую иглу в верхней части моего черепа, готовую вскрыть его.

Безмолвная война длится минуты или часы. Я просто стою, смотрю на свои черные лоферы и забиваю голову философской тактикой Сунь-цзы."

"Высшее военное искусство состоит в том, чтобы подчинить врага без боя.

Молчание мое единственное оружие, и я буду использовать его до самого конца. Неважно, насколько удушающей является эта тишина.

В тишине Эйден отпускает мой рот. Я не кричу. Я храню священное молчание, будто от этого зависит моя жизнь.

Он сжимает мою челюсть двумя грубыми пальцами и поднимает мою голову.

— Блядь, посмотри на меня.

Я смотрю в потолок, на белые лампочки.

— Эльза, — рычит он, звук эхом разносится вокруг нас, как мрачное обещание. — Не дави на меня.

— Покажи мне свое самое худшее, — говорю я ровным тоном.

Его губы прижимаются к моим. Я не открываюсь. Ему придется укусить меня, если он хочет поцеловать меня.

Он рычит мне в рот и покусывает нежную кожу.

Я не открываюсь.

Я не даю ему проникнуть.

Я держусь за гнев и боль. Гнев и боль позволяют мне игнорировать реакцию тела на него.

Гнев и боль заставляют меня онеметь от его прикосновения.