Уравнение со всеми известными

Тебя! А в ответ? Что я получаю в ответ? Ты хочешь подсунуть мне суррогат отцовства? Не желаю! Не желаю тратить душевные силы на чьих-то выродков!

Они еще долго говорили, Сергей и Анна Рудольфовна, говорили по очереди. Ополчившись против Веры, они испытывали удовольствие единения людей, которые совершили подлость, а потом слились в экстазе самооправдания.

Вера молчала. Она и прежде никогда не умела ссориться, выяснять отношения, доказывать свою правоту. Она убегала в молчание. В детстве в ответ на обиды подружек или родителей она на долгое время замолкала. Не отвечала на вопросы, тихо выполняла распоряжения и не роняла ни слова. Она не хотела кого-то наказать, проучить, доказать свое — она просто не могла говорить. Молчание было панцирем, в который она пряталась, чтобы обрести душевное спокойствие. С годами, поняв, что ее молчание обижает людей, что оно воспринимается болезненнее, чем самые грубые отповеди, Вера научилась пересиливать себя и вместо полного безмолвия скупо, односложно отвечала.

Вера не могла бы рассказать, о чем она думала, отгородившись от мира стеной молчания. О несправедливости обвинений, которые прозвучали в ее адрес, и об оправданиях, которые следовало бы найти для людей, причинивших ей зло, о природе, литературе, музыке — и ничего конкретного, ничего такого, что можно было бы лотом вспомнить и пересказать. Она лечилась, отказавшись от общения. Но каким лекарством, не знала.

Сейчас она погрузилась в молчание полное и абсолютное, как в детстве. Вера ходила по квартире, делала какую-то работу — гладила Сергею рубашки, пришивала оторвавшиеся пуговицы, готовила. Свекровь и муж что-то говорили, спрашивали, требовали — она не слышала. В голове медленно-медленно поворачивался жернов, который должен был перемолоть боль. Вера убрала вещи, купленные девочке, в шкаф, чтобы потом отдать их Даше, но сейчас видеть друзей не могла. Она уходила на улицу и часами бродила на Ленинских горах, не замечая ни людей, ни природы.

К концу третьего дня стена молчания стала таять, и Вера могла произносить “да” или “нет” на вопросы мужа и свекрови. Еще несколько дней — и она станет прежней.

Спустя неделю во время уборки Вера обнаружила за полкой с обувью алюминиевую крышку — все, что осталось от Кати.

Глава 17

— Безобразие! Юрка, не потерпим! Налейте мужику выпить!

Игорь Самойлов если и поразился виду своего друга, то хорошо это скрывал. Он пришел в гости поздно вечером, принес деньги, собранные бывшими Юриными сослуживцами, и балагурил за столом, наспех накрытом на кухне.

— Что значит — врачи не разрешают? К стенке таких врачей! Если мужику нельзя выпить — значит, ему нельзя жить. Юрка, ты живой? Выкинь ты эту корочку. Держи рюмку. Женщины, молчать!

Игорь отбивался от хохочущих Тани и Анны.