Изобличитель. Кровь, золото, собака

На вид – симпатичный мальчик восьми с лишним лет, вот только в умственном развитии остановился годах на трех, и не было надежды, что это положение когда-нибудь изменится… Безобидный ребенок лет трех, не знающий ни одной буквы…"

"Додо вдруг спрыгнул с кресла, пробежал к медведю (высотой головы на две повыше высокого человека, с обезьяньим проворством взобрался по его боку, цепляясь за длинную шерсть, и уселся прямо на серебряный поднос, как на лавочку, болтая ногами и обнимая медведя за шею и перебирая пожелтевшие клыки. Чуть обеспокоившись, Ахиллес встал и сделал пару шагов к зверю, готовый подхватить, если мальчишка сверзится вместе с подносом. Нет, не понадобилось – возможно, домашние знали о привычке Додо дружить с мишкой и укрепили того соответственно.

Безмятежно глядя на него сверху вниз, Додо сказал:

– Мися кусить хотит.

– Чем же я его покормлю? – развел руками Ахиллес. – А что он у тебя кушает?

– Миша кусит класиво…

И тут Ахиллеса осенило. Он отстегнул часовую цепочку, вынул свои часы, на совесть начищенные Артамошкой, показал мальчишке и спросил:

– Это класиво?

– Класиво! – с энтузиазмом воскликнул Додо.

Ахиллес уже не колебался. Отошел к столу, положил на него часы и, стараясь двигаться плавно, укрылся за портьерой, откуда мог прекрасно видеть чучело. Додо какое-то время восседал на подносе, как обезьянка на ветке, потом слез, подхватил часы Ахиллеса, так же проворно забрался к медведю на плечо и опустил часы в разинутую пасть. Что-то там, внутри, глухо стукнуло. Засмеявшись и похлопав в ладоши, Додо спустился на паркет и вприпрыжку взбежал на второй этаж, что-то бормоча про себя.

Вот теперь все стало ясно. Единственный, кого не следовало подозревать, – и есть единственный виновник. Не окажись Ахиллес в нужное время в нужном месте, никто бы мальчика и не заподозрил – всем ведь известно, что драгоценности крадут из корысти, а откуда корысть у Додо, не понимающего, что это такое?

Не колеблясь, Ахиллес подошел к чучелу и принялся его старательно ощупывать, начиная с живота. Нет, и живот и грудь плотно набиты чем-то слежавшимся, плотным – опилки, скорее всего. А вот шея поддается под пальцами, и это уже не опилки, это что-то другое…

Не особенно и раздумывая, он вынул перочинный ножик, открыл самое длинное и острое лезвие. Не без усилия воткнул кончик слева в шею – впрочем, давным-давно высохшая шкура (князь говорил, что медведя уложил его дед) поддавалась с хрустом, довольно легко.

– Ахиллес Петрович! – раздался у него за спиной недоуменный возглас князя. – Что это на вас нашло?

– Ищу клад, ваше сиятельство, – кратко ответил Ахиллес, продолжая разрез на всю длину шеи.