Изобличитель. Кровь, золото, собака

В конце концов, если матросы чарку водки получают ежедневно, почему нельзя втихомолку поощрить время от времени исправного денщика?

Причина сего застольного великолепия была проста: вчера вечером нагрянул Митрофан Лукич, принес корзиночку с полудюжиной бутылок коньяка, вина, хорошей кизлярки[49], с разными вкусностями.

И заявил: он от чистого сердца хочет сделать Ахиллесу хоть что-нибудь приятное, и в случае отказа принять скромный подарок разобижен будет не на шутку. Подарок Ахиллес принял без особого внутреннего отпора – это как-никак были не деньги или что-то в этом роде.

Расставив все, Артамошка помялся и не вышел, спросил:

– Ваше благородие, осмелюсь обратиться, у нас не будет ли в ближайшее время новых сыскных дел?

Ахиллес усмехнулся:

– Слава Богу, не предвидится.

На лице Артамошки явственно читалось разочарованное: «Кому – слава богу, а кому – золотой в карман…» Отослав его, Ахиллес налил лафитник из граненого прозрачного стекла, приподнял его и тихо сказал в пространство:

– Светлая вам память, Пантелеймон Михайлович…

Выпил, закусил, отправил следом вторую, что согласно известному присловью, идет уже не колом, а соколом – и, как обычно в таких случаях бывает, грусть оказалась не столь утомительной, а предстоящие служебные неприятности не столь тяжкими.

Послышалось деликатное царапанье в дверь, и на пороге непрошеным возник Артамошка. С таким выражением лица, словно тщательно скрывал ухмылочку, отрапортовал:

– Ваше благородие, там у ворот малолетний босяк торчит. Никодим хотел его метлой, а он говорит, что у него письмо к вам, конвертик показывает и фамилию вашу называет… Мне в руки не отдал, стервец, да еще насмеялся: ты, говорит, нижний, как Новгород, а мне ясно велено – господину подпоручику… Хотел я его за ухо, да неудобно показалось как-то: добро бы на улице насмехался, а он вашему благородию письмо принес…

– Ну, пойду гляну… – сказал Ахиллес.

Туго подпоясался ремнем и вышел. За воротами топтался классический уличный мальчишка – впрочем, судя по количеству заплат и качеству их пришития, не бездомный все же, а обитавший под родительским кровом, хотя наверняка убогим."

"– Вы будете подпоручик Сабуров? Письмецо к вашей милости. – Он подал Ахиллесу небольшой запечатанный белый конверт и добавил на извозничий манер: – Прибавить бы надо, барин…

Чуть подумав, Ахиллес достал из кармана бриджей мелочь, выбрал серебряную полтину и показал ее огольцу «решеткой»[50], тот непроизвольно протянул было руку, но Ахиллес проворно отвел свою:

– Денежки заработать надобно… Кто дал письмо?

– Барышня, – без запинки ответил мальчишка. – На Пироговской.