Изобличитель. Кровь, золото, собака

– Ну вот и всё, Иван Иннокентьевич, – сказал Ахиллес устало. – Вот вам четверка изобретательных людей, которые всё это и устроили. Дальше – ваше дело. Пожалуй, понадобится вызвать полицию не только из уезда, но и из губернии – очень уж непростое дело… Как говорится, передаю бразды. А я, с вашего позволения, пойду посижу пару минут на свежем воздухе – очень уж противно было сидеть здесь в обществе этой четверки… – Он вынул из тонких пальцев Ванды наган и протянул приставу. – Револьвер вы тоже приобщите, как вещественное доказательство, принадлежащее этой вот… даме.

– Ахиллес Петрович…

Ахиллес обернулся от двери:

– Иван Иннокентьевич, я скоро обязательно вернусь, и мы о многом поговорим. А сейчас, простите великодушно, душа просит свежего воздуха…

Он вышел в коридор, прошел немного, свернул налево и оказался на балконе, идущем вдоль всего второго этажа. Присел на скамейку под яркой электрической лампочкой, откинул голову на спинку и постарался ни о чем не думать. Опустошенность в душе и теле была страшная, и никак не верилось, что всё кончилось."

"Потом он вскочил – перед ним стояла Ванда, глядя так восторженно, преданно, любяще, что он, пожалуй, променял бы на этот взгляд генеральские погоны (которые, правда, не рассчитывал когда-нибудь получить).

– Ты был великолепен, коханый, – сказала она. – Так все распутать…

– Ну, ты тоже не подкачала, помощница сыщика, – сказал он, улыбаясь. – Не будь твоего «Байярда», еще неизвестно, как бы обернулось дело…

– Ты же сам сказал, что следует быть готовым к любым неожиданностям. А еще раньше рассказал, что незаряженным пистолетом можно напугать не хуже, чем заряженным, вот я его и взяла.

– Ты хорошая ученица…

– Я быстро обучаюсь всему хорошему, – сказала Ванда, с лукавой улыбкой подходя вплотную.

Они целовались долго и самозабвенно, пока поблизости не раздалось деликатное и смущенное покашливание пристава.

Серые арестантские будни

Неисповедимы и загадочны порой пути человеческого мышления…

Когда Ахиллес был вольной птицей и мог идти в любую сторону, куда заблагорассудится, его как-то даже и не тянуло без особой надобности выходить за ворота. Теперь, когда он оказался под домашним арестом, ограниченным пределами подворья Митрофана Лукича, наоборот, с неодолимой силой тянуло пойти куда угодно, лишь бы оказаться за пределами импровизированной тюрьмы, в которую он угодил, самое обидное, даже не по распоряжению полкового командира…

Как часто случается, беда нагрянула внезапно. Вернувшись в Самбарск, на вопрос Лаша, как все обошлось, ответил, что обошлось в лучшем виде. И три дня усердно посещал уроки офицерской словесности, где даже оказался не самым нерадивым знатоком уставов.

А на четвертый день – грянуло.