Изнанка модной жизни

Я очень рада, что ты выздоровела, рада так, что хочется это отметить с тобой прекрасным ужином, что приготовила добрая женщина. А после ужина мы с тобой уляжемся спать в наши кроватки. Утром я поеду по делам, а ты днем будешь ждать меня, и заниматься чем-то интересным. А вечером ты будешь радостно встречать меня, и мы снова будем ужинать и болтать обо всемс. Как тебе такое предложение? Я была бы очень рада, если бы ты согласилась жить со мной, - по мере приближения к окончанию моего ответа, её глаза все больше расширялись, и в них росли капли слез, потом её дыхание начало сбиваться – это говорило о том, что она собралась зареветь.

- Ты так расстроена, что хочешь заплакать? – с улыбкой спросила я, и девчушка бросилась меня обнимать, уткнувшись мокрым носом в шею:

- Да вы что, я же рада, я просто даже и мечтать не могла об этом, хоть мадам мне и говорила, мол, вы хорошая девушка, и добрая, и не оставите меня в беде, - рыдая тараторила моя благодарная девчушка, а мое сердце наполнялось любовью и теплом."

"Вот оно – вот то, чего мне недоставало. Вот такого малюсенького сердечка, человека, которого можно любить, о котором можно заботиться. Именно поэтому хочется возвращаться домой. Ведь никакие стены не позволят получить этой радости, даже задрапированные в самые дорогие шелка!

- А теперь, иди умываться, и за ужином ты расскажешь мне все, что случилось. Что будем делать дальше – мы уже придумали, нам с тобой нужно в деталях помечтать – как мы будем жить, иначе, без мечты, нечему будет сбываться, правда? – спросила я, повернув к себе зареванное личико.

- Правда, Мадемуазель, - ответила Козетта и побежала к умывальнику.

Долго плескалась там, задерживала дыхание, чтобы перестать всхлипывать, сморкалась, чтобы заложенный от плача нос начал дышать. Я не торопясь расставила на столе тарелки, кружки, разложила еду, и пока ждала её, из шелковой ленты скрутила небольшую розу, какие делали все еще в школе, готовясь к параду 9 мая.

- Ух ты, как настоящая! – прошептала Козетта, усаживаясь на свое место. - Можно я её потрогаю?

- Конечно, бери, она твоя, только её нужно еще прошить для крепости.

- Вы умеете шить?

- Не совсем шить, я умею рисовать то, что потом шьют швеи. Одежду, шляпки, сумочки и перчатки. Как тебе такое? – я старалась уйти от разговора о её ситуации, чтобы она вновь не начала плакать, но она решила начать этот разговор сама, а я лишь подкладывала ей еду, улыбалась, и иногда гладила по голове.

- Моя мама шила много вещей, она одевала и меня и папу, и себя иногда, - при словах о родителях она останавливалась, словно свыкаясь с каким-то горем, потерей, которую еще не пережила, говорила сначала так, словно все еще хорошо, все как прежде.

- А потом?

- А потом папу убили, и мама заболела.