Измена. За что ты так со мной (СИ)

— Врешь… Это ты увел ее из семьи…— еще пытается спорить, но уже выглядит раздавлено.

Терпеливо выдыхаю, смотря на деда.

— Ты же в глубине души понимаешь, что я прав. Поехали. Довольно капризов.

Дед, повинно опустив голову и пропыхтев, тяжело встает с лавки.

Веду его к машине.

Если бы не мои чувства к Кате, давно бы послал его на хрен. Характер, конечно, у Алексея Геннадьевича тяжелый."

"По пути домой дед молчит, уставившись в окно. Лишь когда на горизонте маячит моя высотка, вздыхает так шумно и театрально, что сразу понятно — хочет что-то сказать, но спесь не дает ему заговорить первым.

— Что? — спрашиваю я.

— Тимофей поступил некрасиво, а ты, Давид, чем в таком случае от него отличаешься? Для чего взял Катю к себе, раз не хочешь на ней жениться?

— Вы так сильно переживаете за дочь, но не жалеете ее нервы. Она ведь у вас поздний ребенок? — решаю немного перевести разговор в другое русло.

Может, дед отвлечется и перестанет меня обвинять по второму кругу?

— Сорок лет мне было, когда Катерина родилась. А с ее матерью, Любашей, я сошелся в тридцать девять. Сразу свадьбу сыграли. Хорошая она была женщина. Жаль, покинула нас рано. А ты непорядочный человек, Давид. Нет у меня к тебе доверия.

Стискиваю зубы. Сбавив скорость, въезжаю во двор.

Припарковавшись на своем месте, поворачиваюсь всем корпусом к деду, который гордо вздернул нос.

Вот смотрю на него и думаю: кто сейчас сидит передо мной? Отец Кати. И в тоже время он мужчина, а не женщина, в общении с которой я, так или иначе, должен был подбирать выражения.

— Можно подумать, ты за те тридцать девять лет только книжки в библиотеке читал, ходил исключительно от работы до дома, а вместо развлечений посещал кружок по интересам для девственников! — говорю я.

— Чего? — таращится дед.

— А ничего. Ты эти сказочки для Кати оставь, а я в них ни за что не поверю. Да и с Любашей своей ты будто до свадьбы только за ручку держался. И еще скажи, что после ее смерти в узел себе завязал и ни на одну женщину не полез.

— Ну-ка замолчи! — шипит дед. — Не смей очернять имя моей покойной жены. Наглец!

— А я не очерняю. Это ты уже надоел унижать Катю и оскорблять меня. Хорошо, наверное, прожив столько лет, рассуждать тут про благочестие. Да я по глазам твоим вижу, что ты большую часть жизни по сеновалам и по кустам в своей деревне пробегал. Катя в то время еще маленькая была и не догадывалась, а потом в город уехала учиться.

Дед покраснел, вспотел весь. Его глаза налились кровью.

Это слишком бурная реакция на слова, которые могли оказаться ложью.

Если бы я не угадал, дед, скорее всего, назвал бы меня басурманином, наглецом или придумал другое оскорбление.

— Да я тебе! — замахивается.

— Уймись и перестань проецировать свои темные грехи молодости на нас, — перехватываю его руку и опускаю.