Измена. Право на сына (СИ)

Закидывает на меня ногу, фиксируя и нижнюю часть тела, и из меня рвутся громкие крики со всхлипами.

— Я рядом, — шепчет Макар, и я срываюсь в дикую истерику с воем, визгами и ручьями слез.

Все, что не было выплакано за все эти страшные и муторные дни, в которых я таки не пережила его измену, страх за его жизнь и одиночество, когда он ушел, наконец вырывается из меня потоком. И я не могу, и не хочу его в себе сдерживать.

Когда крики сходят на хриплые и сиплые вздохи, а я не могу выдавить из себя больше слез, я затихаю в объятиях Макара. Опустошенная.

— отпусти.

— Нет.

— Уходи, — закрываю глаза.

Он никогда так не обнимал меня. И впервые за все наше знакомство и брак я пустила его на темную сторону своей души, в которую я сама не хотела заглядывать. Там больно, холодно и одиноко.

— Теперь ты мне скажешь, какие цветы любишь?

Глава 50. Шантаж

Я молчу на вопрос, какие цветы я люблю. Разве сейчас это так важно? Я не хочу говорить и отвечать на вопросы, которые Макар должен был задать раньше.

— Ладно, — шепчет он и переворачивается на спину, — решила в молчанку поиграть?

— что ты ко мне пристал?

— Потому что могу. И к кому мне еще приставать, как не к своей жене?

Сажусь. Его расцарапанная рожа расплывается в улыбке.

— Отстань от меня.

— Согласен, что я за муж такой, если не знаю, какие цветы любит жена, — закидывает руки за голову. — Даже если она не говорит, я должен догадаться.

— Я тебя не понимаю, — щурюсь я. — Чего ты добиваешься?

— В каком смысле?

— В таком.

— Опять женская шарада, — всматривается в глаза. — Хотя… Я, кажется, понял, чего ты от меня ждешь. После бурной близости на полу, криков на кровати я должен признаться тебе в любви.

Какой же он все-таки негодяй. Самодовольный, бессовестный и бесстыжий мерзавец.

— Тебе бы стоило хотя бы извиниться, — щурюсь я. — Я мать твоего сына, и ты меня загнобил, Макар.

— Вот оно что. Признаться в любви, попросить прощение и пообещать, что больше так не буду?

Во мне нарастает желание придушить его подушкой, а после плюнуть в его посиневшее лицо. Затем облить керосином и сжечь, потому что если бы он подобрал слова, приласкал, то я бы могла поверить в то, что он все осознал.

— А еще поплакать, чтобы ты точно растаяла?

Поджимаю губы и поскрипываю зубами.

— Я рыдал сегодня ночью не из-за того, что я козел и что мне за это стыдно, — приподнимается на локтях. — Я в этот момент думал, какой я несчастный, как мне страшно жить и я эгоистично искал утешения. Другое дело, что я его раньше так отчаянно ни от кого не ждал. И это желание, чтобы меня погладили, обняли и прошептали на ушко что-нибудь приятное, было сильнее физического возбуждения.

Я молчу, и мне совсем не нравятся слова Макара.

— Ты очень недовольна услышанным, да? — он усмехается.