Измена. Простить, отпустить, отомстить?

- Мне некуда, Настя, ты не слышишь? Отец меня отстранил, так что я теперь свободный художник.

- Дебил ты, а не художник.

Тимур понимающе хмыкнул, глядя на эту перепалку. Он вообще вел себя подозрительно тихо, не влезал, не отсвечивал, не давал советы. Наоборот, притаился и выжидал, будто бы изучая что-то важное.

Наверное, смотрел, как его зефирная Настенька становится грымзой и кусает того, кто не может дать ответ. А я кусала. Потому что заслужил.

- Мне сказали освободить кабинет до обеда.

- И кто будет на твоем месте?

- Меня это не волнует, - он проехал косым, ошалевшим взглядом мимо моего лица.

- Очень жаль, что не волнует. А должно бы, это твои подчиненные и твои пациенты, они то в чем виноваты?

- А в чем виноват я?

Я закатила глаза. Сцена превращалась в какую-то пошлятину. Не хватало слез и заламывания рук, чтобы все стало как в дешевом отечественном сериале. И только я об этом подумала, как раздался первый глухой удар. За ним второй и третий. Это Савранский принялся биться головой о дерево."

"- Я все просрал. Все, все, совершенно все просрано, Настя! Просто все!

И на каждое его «все» слышался негромкий «бух».

- Прекрати ломать Настин стол, - от тихого, нечитаемого голоса, Савранский вздрогнул. Кажется, он снова забыл, что мы не одни в кабинете.

- А то что? – Он в порыве закусил губу.

- А то я сломаю тебя, - так же спокойно ответил Тимур. И сразу стало понятно – не шутит.

В первую очередь понял это сам Савранский. Закинул голову вверх, и гордо держа нос к потолку, встал с моего стула и пересел в большое гинекологическое кресло в углу. Пока он пытался уместить жопу на мягоньком, то и дело задевая и бряцая металлическими подпорками, я подошла к Тимуру.

- Все хорошо?

- Мне не нравится твой муж.

- Мне он тоже не нравится, что будем с этим делать?

Зелибоба хмыкнул:

- Я должен идти в зал, у меня сейчас персоналка, я не могу ее пропустить, понимаешь?

- Понимаю.

- И тебя оставить с ним не могу, - в голосе глухое разочарование и беспомощность.

Осторожно, чтобы не задеть сурово нахмуренные брови, я поцеловала Тимура в лоб, как мама целует ребенка, чтобы проверить, не болен ли он.

Температура 36,6 как по учебнику, но я точно знала, что Тим не здоров. Просто болело не снаружи, а внутри, очень-очень глубоко, так что не добраться через все его замки и заборы.

- Ты ревнуешь? – сзади послышался лязг металла, это Савранский скинул лоток из нержавейки, тот с грохотом упал на плитку. Я вздохнула: - Правда, не стоит.

- Скорее всего действительно не стоит, но я не могу с собой ничего поделать. Это, - он брезгливо покосился на ширму, за которой играла тень, от длинных Кешиных ног, - твой муж, с которым ты двадцать лет вместе, а я так… не пойми кто.