Измена. Простить, отпустить, отомстить?

Любишь ты Непал, а отдыхать почему-то летаешь в Сочи и Римини, - пробурчала я и снова провела расческой по мокрым Томкиным волосам.

Она откисала в ванне не меньше часа, применяя тяжелую артиллерию в виде скрабов, пенок, гелей и прочей женской шушеры. В конце ванная комната пахла как хозяйственный магазин из моего детства – ярко и остро, почти до рези в глазах.

- Мама, а как я без своих вещей? – Дочь сонно вошкалась в нашей кровати, потому что идти в свою категорически отказалась.

- Ну, милая, ты же не всю комнату к папе перевезла, большинство твоих вещей осталось здесь, их и будешь носить, пока все не решится.

- Хорошо, - она крепко обхватила меня за талию. – Да и не было там ничего важного.

Пользуясь такой редкой покладистостью тем, как сильно Тома хочет спать, я перешла к самому важному. Вряд ли у дочки найдется запал, чтобы спорить:

- Тома, ты остаешься здесь.

- Конечно, остаюсь, - она поднимает на меня огромные черные глаза. С такими же черными кругами под ними. – Мы же решили, что я сплю с тобой.

- Ты не поняла, крошка. Ты в принципе остаешься здесь, в этом доме, со мной. Даже когда ты выздоровеешь окончательно, я не повезу тебя обратно. И, возможно, сейчас ты будешь против, но…

Не успела я выдать весь список аргументов, и только набрала в легкие воздух, как Тома сказала:

- Я не против. Здесь так здесь.

От удивления у меня даже открылся рот. Я с недоверием посмотрела на дочь, такую тихую, такую спокойную и на все согласную. Надеюсь, это не последствия кишечного гриппа и не пройдет, когда на Томкины щеки снова вернется румянец. Потому что у меня нет желания идти на второй раунд схватки с предпубертатным гоблином девяти лет.

За этими мыслями я пропустила очередной тяжелый вздох. Томкина впалая грудь поднялась вверх, да так и застыла где-то в районе подбородка.

- Плакать будешь?

- Грустить.

- Повод существенный?

- Определенно.

- Ну и хорошо. А то было бы очень обидно грустить зазря. Ладно, кнопка, спокойной ночи.

Я отвернулась к стене и принялась мысленно считать до десяти. Согласна, манипуляция, да еще и не лучшего качества, но иначе никак. Начни я сейчас кружить и расспрашивать, что же опечалило мою девочку, эта самая девочка надует губы и станет ломать драму покруче сериальной. А так… Надо будет – сама расскажет. Рот есть, уши, готовые ее выслушать, тоже.

За созерцанием обоев я даже прослушала тихий жалобный окрик:

- Мамочка… мам… ты спишь что ли?

- Угу, - соврала я."

"- Мам, меня папа не любит.

- Если ты про Аркадия Давидовича, - обернулась я, - то меня он не любит тоже, так что один-один.

На очень грустной моське проклюнулась робкая улыбка. Дочь с недоверием смотрела на меня, не понимая, как над такой проблемой можно шутить.