Измена. Я тебя прощаю (СИ)

— Серьёзно? — не унимался он, — тебя можно поздравить?

Я усмехнулся и пожал плечами:

— Не знаю…

— Это как? — он наклонился в мою сторону, прищурив глаза. — Или ты просто у нас так основательно к отцовству готовишься? Хочешь знать точно с какой стороны подойти, чтобы сын получился? Или девочку хочешь? — шут.

— Хватит, — прерываю его. — Я не разговаривал с ней, она уехала…Ты же знаешь, что я сейчас опасен для неё.

Не стал уж я ему докладывать, что мне там Элька наговорила. Не поймёт. Вернее, засмеёт.

Да я и сам не понимаю, что происходит у нас ней. Я не верю Эле и, в то же время, — верю. Дина была на взводе, когда уезжала. Там всё что угодно могло случиться, могла просто назло мне это сделать. Тем более, что этот фрукт японский, писал ей каждый день, после её приезда.

Да и сейчас пишет…, наверное. Зачем он ей пишет, если у них ничего не было? Писать учится?

Она точно ждёт ребёнка, я видел её у поликлиники несколько раз. И она изменилась. В ней произошли какие-то изменения необъяснимые, почти незаметные, но они есть.

Я не смог посчитать её срок, а в поликлинике, мне ничего не сказали — не дают они такой информации посторонним.

Я посторонний для неё. Непривычно и… непонятно. И принять я этого не могу.

На каком-то подсознательном уровне, я продолжаю считать её своей женой. Она для меня родной, близкий человек. Не могу её просто так взять и выбросить из головы.

Возможно, я только сейчас, потеряв её, понял, как она мне нужна. Как мне не хватает её: улыбки её не хватает, смеха её беззаботного не хватает, тепла её не хватает.

Вечерами я вспоминаю, как она бежала ко мне, не замечая никого вокруг, возвращаясь из поездок, как бросалась на шею, осыпая моё лицо поцелуями, не обращая внимания на окружающих. Все улыбались, глядя на нас, и… завидовали. Мне завидовали.

Помню, как прижималась ко мне по утрам, когда я её обнимал, как дарила мне себя и дрожала в моих руках от наслаждения. Я помню каждый сантиметр её тела, её умопомрачительный запах помню. Никогда она себя не сдерживала, не притворялась, не играла, отдавалась всегда до конца…

Разве можно такое забыть?

И всегда была только моим «сокровищем» — никому больше не принадлежала. Никогда.

Как я мог это всё не ценить?

Иногда я думал: может и пофиг на всё, неважно чей это ребёнок. Забрать и всё. А потом сомнения опять накатывали: а смогу ли я, вот так просто принять этого ребёнка, как своего?

Это же не игрушка, — это живой человек. Это на всю жизнь, уже не откажешься.

Весь месяц она провела в городе. Так никуда и не поехала. Навещала Венера каждый день почти, ездила к его маме.

В общем, спасала всех, как могла. Кроме меня.

Мне так больше ни разу и не позвонила. И ничего больше не попросила. Я, как и обещал, сделал для её друга, всё, что мог. Даже навещать его ездил несколько раз.