Изгнание в рай

Санитар немедленно подскочил, поднял его с земли – легко, словно пушинку. Поволок в корпус.

Настя осталась в парке. Михаил пытался упираться, насколько это было возможно в дюжих лапищах санитара. Вопил:

– Настя! Не уходи! Не бросай меня!

С ужасом понимал: он не может остановить поток слез. И ноги сами собой топают, как у ребенка в истерике. И даже речь непонятным образом превратилась в картавую:

– Не бласай, не бласай! Позалуста!

Константин-какой-то (Миша снова забыл его отчество) уже бежал навстречу, на ходу отдавал указания медбрату:

– Укол готовь, быстро!

– Нет, нет! Не колите! Позалуста! Я боюсь!

Причем мозг – очень здраво, очень трезво – осознавал: «Дьявол, что за бред я несу! Почему я не могу сказать нормально: «Хватит меня закалывать! Я здоров! Я почти все вспомнил! Сам!»

Но язык не повиновался, продолжал нести чушь:

– Не делайте мне больно! Помогите! Мама, мамочка!

Рыдал, бился, пытался царапать – сначала санитара, потом себя.

А в голове, будто метроном, стучало: «Я не убивал! Не убивал! Не убивал!»"

"И повторяло, монотонно, навязчиво – до тех пор, пока после укола он не провалился в тяжелую мглу.

* * *Михаил проспал почти сутки и на следующее утро проснулся совсем разбитым. В голове туман. А еще – дикий страх. Что-то случилось вчера. Что-то очень плохое случи…

Он рывком сел на постели. Пробормотал: «Я убил свою дочь».

Нет. Даже если он псих, тяжелый, неизлечимый, подобное все равно невозможно.

В голове шумело, руки дрожали. Вчерашнее лекарство его оглушило, притупило боль. Однако воспоминаний не стерло. И мозаика продолжала складываться – все быстрее, все отчетливее… Он чувствовал себя реставратором. В его мастерской – картина. Нужно установить ее подлинного автора. И вот он снимает с нее век за веком, слой за слоем, пока не проступает самое первое, истинное изображение.

Его девочки пошли в Большой театр и оттуда не вернулись. Похититель позвонил ему той же ночью. Михаил и голос вспомнил: глумливый, женственный. Прибаутки, хиханьки. И требование: пять миллионов долларов.

Севка – его друг и партнер по бизнесу – уговаривал идти в полицию. Или своими силами разбираться.

Перечислял тех, кто мог похитить. Убеждал: если платишь, заложников все равно убивают. Чтобы свидетелей не оставлять.

Но Михаил его не послушал. Поступил по-своему. И ошибся.

А дальше случилось нечто нелепое, странное.

Томский никак не мог вспомнить. В отчаянии со всей силы укусил себя за руку. Потекла кровь.

– Придурок, – приговорил сосед по койке.

Михаил отвернулся от него, начал вытирать руку о грязную простынь – и вдруг мысль пришла.

Он не просто так отправился в заброшенную деревню с убийственным названием «Веселое».