Изгнание беса (сборник)

Вообще непонятно, на что Кармазанов рассчитывает: оружия у него нет, боевыми приемами он, естественно, не владеет, он и дрался-то, наверное, последний раз в детстве, тем не менее – он бежит с явным намерением вцепиться в противника. Он даже вытягивает вперед скрюченные птичьи пальцы, – очень быстро, своей жутковатой подпрыгивающе-прихрамывающей походкой, точно безумный кузнечик, мечущийся с кочки на кочку; ничего удивительного, что человек из сарая снова пропарывает тяжелыми ботинками землю, – замирает на пару мгновений и вскидывает к груди винтовку. Он стреляет, не целясь, но Кармазанов как будто напарывается на невидимый штырь; тело его сотрясается, вывернутые жесткие ноги подламываются, он всем телом рушится на травянистую почву и, влекомый инерцией, проезжает по ней еще какое-то расстояние; скрюченные пальцы его скребут дерн и потом замирают. Так развязывается этот, казалось бы, мертвый узел.

И сразу же протыкают воздух беспорядочные хлопки. Это стреляют братья Степано, к тому моменту опомнившиеся. Они уже растянулись, как бы охватывая человека с винтовкой, и теперь сходятся в фокус, выставив перед собой пистолеты. Движутся они, будто включенные роботы: страшновато похожие, в одинаковых кожаных куртках, с одинаково набыченными стрижеными головами, и в схождении их есть что-то неумолимое. И всем видно, как человек, очутившийся в перекрестье огня, бешено крутится, сотрясаемый бьющим в него металлом, как задетая пулей винтовка выскакивает у него из рук, как летят клочья одежды или, может быть, разодранной плоти, как он валится, подобно Кармазанову, на глинистый дерн, но три брата, по-прежнему приближаясь, стреляют стреляют, стреляют; и свернувшееся эмбрионом тело уже не шевелится, и лишь вздрагивает каждый раз, когда в него входит пуля.

Счет во всей этой ситуации идет на секунды. И когда эти крохотные секундочки потом нарезаются по отдельности: в монографиях, газетных статьях, внешне беспристрастных воспоминаниях, возникает странное, ни с чем не сообразное впечатление, что среди нарезанных частностей упущено главное, что подробности заслоняют другой, какой-то непонятый нами смысл, и что смысл этот был, но в суматохе воспоминаний утрачен, наверное, навсегда.

Никто не может точно сказать, когда Жанна начинает светиться. К сожалению, внимание большинства приковывает трагедия у сарая. Продолжается она действительно считанные мгновения, но когда мгновения эти из времени переходят в вечность, и глаза всех присутствующих вновь обращается к Жанне, руки, шея, лицо ее уже кажутся сделанными из серебра, и – дрожат и колышатся, словно в чрезмерно терпком растворе. Жаркий голубоватый свет исходит от кожи. Он, возможно, не ярок, но заставляет щуриться и отводить глаза.