Клуб избранных

"

"Когда её старые глаза привыкли к полумраку, Матрёна ахнула и закрестилась: среди потемневшей от времени бочковой тары с разносолами и висящей клоками серой паутины, согнувшись над открытой бочкой и урча от удовольствия, её воспитанница жадно поедала солёные огурцы.

– Ох, дитятко ты моё! Что же ты, бисова дочь, наробыла[90]? – запричитала нянька. – Узнает тато, так до смерти засечёт!

– Не убьёт! Советская власть на дворе! Забывать надо старорежимные замашки, – промычала полным ртом будущая мать и полезла в кадку за очередным огурцом.

– Да как же ты так, кровинушка ты моя? Ой, лихо, ой лихо! – схватилась за голову Матрёна.

– Как? Да как все бабы, так и я, – спокойно ответила Оксана и аппетитно хрустнула огурцом.

Вот так и стали у Оксаны расти не только волосы, но и живот. Как ни пытал Оксану Опанас, кто отец будущего ребёнка, но так и не дознался.

– Не Ваше, тато[91], дело! – дерзила беременная дочь.

– Выдрать бы тебя, как сидорову козу! – потрясал Опанас вожжами.

– Только попробуйте! Я на Вас враз управу найду! – огрызалась Оксана и словно щит выставляла вперёд заметно округлившийся живот.

От позора и отчаянья запил Опанас, даже любимых пчёл позабыл, но после рождения внука встрепенулся, ожил.

– Хоть и байстрюк, но всё же родная кровинушка! – повторял про себя старый Ковтун, качая колыбельку.

Однако сколько ни убеждал себя старый пасечник в том, что внук есть продолжение его рода, и всё, что было и есть хорошего в его роду, в нём воплотится, жизнь доказывала обратное. Чужая холодная кровь взяла верх над живой и горячей кровью запорожского казака, от которого Ковтуны и вели свой род. Чужая кровь – чужая судьба! Понял это Опанас, как только мальчонка подрос, и чем быстрее рос внук, тем очевидней это становилось.

– Дочка! Христом богом молю, скажи мне, старому дураку, чья кровь в жилах моего внука течёт! – очередной раз просил Опанас Оксану, вглядываясь в лицо младенца.

– Ой, батька, лучше не спрашивайте! – вздыхала Оксана. – Вам оно ни к чему, а мне спокойней. По-хорошему его ещё в утробе вытравить надо было, да не поднялась рука, побоялась я такой грех взять на себя. Скажу только, хоть я ему и мать, и его грудью выкормила, а только не лежит у меня душа к нему, чужой он мне, словно кукушонок.

Через неделю после этого разговора Опанас неожиданно проснулся ночью. На душе почему-то было тревожно, и он вошёл в комнату, где спала Оксана с сыном. Но Оксана не спала: в длинной белой рубахе, с отросшими распушёнными волосами, она склонилась над люлькой, и, по-птичьи наклонив голову набок, внимательно вглядывалась в лицо сына. В лунном свете черты её лица заострились и приняли зловещее выражение.

– Вылитая гоголевская Панночка! – подумал Опанас и мысленно перекрестился.