Отсроченный шанс, или Подарок из прошлой жизни

Кедров умело, осторожно, но споро размазывал его по всей поверхности раны, едва касаясь ее кончиками пальцев.

– Ну вот, – удовлетворенно произнес он, закончив бинтовать обратно ее руку. – Теперь ноги. Давай-ка, подруга, приспустим штаны.

– Давай-ка, – просипела, соглашаясь с предложением, Алиса.

Опершись на его плечо, она чуть привстала, и Кедров быстренько стянул с нее спортивные штаники и усадил обратно. Никакого эротизма – чистый прагматизм: ему хотелось хоть немного поспать, а она стонала, громко и тяжело. Какое там уснуть, когда тут такой госпиталь! Матернулся в сердцах и пошел будить-лечить.

Растер холодный гель по ушибу на левом бедре, положил сверху марлевую нашлепку и закрепил лейкопластырем. А когда мазал колено, вдруг почувствовал что-то теплое, почти горячее, упавшее на его руку, и не сразу сообразил, что это слезы. Ее слезы.

– Ты что, плачешь? – поразился необычайно Кедров, посмотрев на низко склоненную голову девушки.

– Да, – коротко призналась она.

– Что, так больно? – искренне посочувствовал он.

– Нет, – снова коротко ответила Алиса, помолчала, вздохнула обиженно и призналась: – К бабушке хочу. Зачем я согласилась на эту мамину хрень с квартирами? Мы так замечательно жили с бабулей и дедом, нам было хорошо, уютно и очень тепло вместе, – сокрушалась она.

– Ну-у-у, – протянул осторожно Денис, – наверное, потому, что возражать Эмме Валентиновне сложно.

– Да бог с ней, с Эммой Валентиновной, – шмыгнула носом Алиса, – надо было послать ее куда подальше, а я вот поддалась. Нас разлучили, и теперь всем плохо: они скучают, им там неуютно, мне неуютно здесь, и меня тут бьют и пугают. – И, снова горестно вздохнув, не удерживая уже слез, повторила: – К бабушке хочу. Она бы меня сейчас пожалела, обняла, прижала к себе и по голове погладила. Мы бы с ней помолчали, тихонько покачиваясь, и сразу все стало бы хорошо и не страшно.

– Ну ты чего, Ёлкина, раскисла, – растерялся, не зная, что и сказать, Денис.

– Каждому человеку, – пояснила Алиса тоном совершенно обиженного, философствующего ребенка, – обязательно надо, чтобы его время от времени пожалел, обнял и защитил, прикрыл кто-то своей Любовью. Обязательно нужно. А то как же без этого жить.

– Тяжело, – согласился с ней Денис.

Она ничего не сказала больше, смахнула быстрым, смущенным жестом слезу со щеки, опустив голову еще ниже, ужасно стушевавшись вдруг проявления своей слабости.

А у Кедрова от этого ее жеста вдруг так защемило, прихватило что-то в груди и ком встал в горле.

– Ну ты что? – снова спросил он, только на сей раз с позабытой, непривычной для него, какой-то тихой нежностью, и, не успев сообразить, что делает, поднял руку и стер с ее щеки еще одну слезинку.