Императрица Мария. Восставшая из могилы

– Этого достаточно?

Николай удивленно посмотрел на сестру. Это были ее первые серьги, серебряные, подаренные матерью на тринадцатилетие, первые и единственные. Это была жертва! Маша взглянула на Катю так, что той стало жарко.

Взяв сережки, священник достал два простых серебряных колечка и приступил к обряду. Тексты молитв он читал быстро, глотая слова, возможно, что-то пропуская для ускорения процесса. Но Маше это было неважно. Когда батюшка водил их с Николаем вокруг аналоя, она вдруг подумала, что совсем иначе она когда-то представляла себе свою свадьбу. А еще она подумала о том, что детство кончилось, что никогда уже ей не будет так легко и весело, как было все предшествующие годы. До революции, разумеется.

Она вспомнила родителей, сестер, брата. Опять вспомнила лейтенанта Деменкова – свою первую подростковую любовь. Как глупа она была тогда! Боже, как по-детски наивна и глупа! Подумала о том, что его тоже зовут Николаем, что это, видимо, имеет какое-то значение. Ведь не случайно Бог сделал так, что самые дорогие для нее люди носят это имя.

Потом вдруг засомневалась, будет ли действительным их венчание. А потом вспомнила венчание из повести Пушкина «Метель», тоже тайное и вообще ночное. А ночью венчаться-то нельзя! И ничего! Подумала о том, что им придется долго скрывать, что они муж и жена. Что объявить об этом можно будет только тогда, когда она сядет на трон. Если сядет… Потому что то, чего нельзя великой княжне, можно императрице.

Мысли путались и цеплялись одна за другую. Они почему-то опять вернулись к «Метели». Девушка задумалась о том, как звали Бурмина, уж не Николаем ли? Героиню звали Маша, это она помнила точно! А Бурмина? Нет, не вспомнить."

"Она искоса посмотрела на Николая, который, сжав губы, очень серьезно слушал батюшку. Маша улыбнулась и задумалась. Она почти полгода не была в церкви, но не испытывала сейчас того обычного восторженного состояния, которое охватывало ее в стенах храма. Нет, вера никуда не делась, но вот восторга не было. Наверное, потому, что рядом не было матери, которая заражала и ее, и сестер своей религиозной экзальтацией.

«Правильно ли я поступаю? – подумала Маша и прислушалась к своим внутренним ощущениям, ища хоть какие-то сомнения. Нет, на душе у нее было легко и спокойно. – Главное, с любимым! Бог нас свел, а если что не так – Бог простит».

Когда отзвучали последние молитвы, поцелуи и поздравления, священник стал заносить данные молодоженов в книгу.

– Мезенцев Николай, сын Петров, – бормотал он за Николаем, тщательно вырисовывая буковки, – тысяча восемьсот девяносто четвертого года, из крестьян, деревня Коптяки Екатеринбургского уезда Пермской губернии.