Императрица Мария. Восставшая из могилы

Они будут видеть перед собой молодую красивую девушку, и не более того. А тут бац – вторая смена!

– Какая вторая смена?

– Ну, ходишь в школу, ходишь, – Николай затрясся от смеха, – а потом, бац, вторая смена!

– Коля, ты издеваешься надо мной?

– Главное, чтобы Петрыкин поверил в себя! – Николай уже хохотал.

– Ах ты гад! Что же ты ржешь как конь? – Она больно двинула ему кулачком под ребра.

Маша улыбнулась – потом Коля рассказал ей и про вторую смену, и про Петрыкина. Как этот фильм назывался? Кажется, «Большая перемена». Она запомнила его фразу – «растащить на афоризмы». Да, хоть бы одним глазом взглянуть. Она вздохнула.

Тропинка выбежала к воде. Маша ахнула. Исетское озеро, освещенное вечерним октябрьским солнцем, лежало в объятиях осеннего леса, как огромное стеклянное блюдо.

– Как красиво, – только и смогла произнести она.

– Последние деньки, – сказал Николай, – потом листва опадет, и будет голо.

У приткнувшейся к берегу лодки их ждал отец. Машу он видел всего два раза: первый раз – еще бесчувственную, а второй раз сейчас – раскрасневшуюся от ходьбы, улыбающуюся и красивую. Петр Иваныч, комкая в руках картуз, краснея и бледнея попеременно, с трудом выдавил из себя что-то нечленораздельное и поклонился. Маша подошла к нему, обняла и поцеловала в щеку, чем окончательно ввергла отца в ступор.

– Отмерзни, батя, – усмехнулся Николай, – поплыли. Хорошо бы домой в сумерках добраться.

Так и получилось. Еще не совсем стемнело, когда отец, приоткрыв задние воротца, пропустил всех во двор. Маша с замиранием сердца переступила порог, порог ЕГО дома. В горнице было необычно светло – по такому случаю кроме свечей зажгли и керосиновую лампу.

– Здравствуй, царевна-красавица! – Пелагея Кузьминична, стоявшая посреди горницы, собиралась было поклониться. Мешая ей это сделать, Маша быстро подошла, обняла и расцеловала женщину.

– Я же говорила, не смейте кланяться! Не смейте! Я не хочу!

– А вот сестрицы мои, – Катюха потянула ее за рукав, – Анютка, Настена, Дашка и Танюха.

Маша, смеясь, стала тискать девчонок, пожиравших ее глазами – как же, настоящая царевна! Потом огляделась и ахнула: стены и потолок горницы были расписаны какими-то невиданными птицами и цветами. Все это переплеталось сложным узором.

– Это Анютка старается, – улыбнулась Катюха.

– Не может быть! Как же здорово! – Она схватила покрасневшую Анютку и расцеловала ее. – Ты же молодец! Неужели все сама? Ты же талант, Анечка! Тебе учиться надо!

– Училась уже, – вздохнула Пелагея Кузьминична.

– Где?

– У учителя гимназического Андрея Андреевича Шереметьевского, художника.

– Он уроки ей давал, что ли?

– Во-во, уроки, эти самые. Тоже грит – талант.