Из хорошей семьи

То ли пьяный был, то ли что, но военный патруль скрутил его прямо на Невском.

Яна заставила себя презрительно рассмеяться, только чтобы он не подумал, что она беспокоится за непутевого Зейду:

– Просто сказания о богах и героях!

– Так я о чем! Это каким надо быть смельчаком, чтобы пристать к такому великому воину, как наш дорогой Виктор Николаевич!

– И долго он будет сидеть?"

"– Дали трое суток, но, когда он заступил дежурным по столовой, дембеля там жарили картошку, так что накинули еще неделю. Да ты не волнуйся, человек сидит в историческом месте, с окнами на Русский музей, газетки читает, сплошная благодать. Весь пропитался, наверное, культурой, как пончик маслом.

– А можно его навестить? – вырвалось у Яны.

Юрий Иванович отмахнулся:

– Какой там, это же гауптвахта! Потерпи, через пару деньков выйдет, смиренный и облагороженный. По легенде, на этой губе отбывал наказание Лермонтов собственной персоной, возможно, поэтический дар у него именно там открылся. Отворите мне темницу, дайте мне сиянье дня… Вдруг и у Витеньки что проклюнется.

Яна улыбнулась, представив, как Зейда, покусывая кончик гусиного пера, с элегической тоской взирает в небо сквозь прутья оконной решетки.

– Ладно, хочешь, поедем туда, просто под окнами походим? – вдруг предложил Юрий Иванович. – Окажем товарищу моральную поддержку?

Это было очень глупо, но Яна согласилась.

⁂Благодаря помощи Авдотьи Васильевны Евгений неукоснительно соблюдал трудовую дисциплину и пожинал все прелести тихого бойкота.

Вести занятия ему больше не доверяли, и Евгений либо бездельничал, либо проверял рефераты, которые были все написаны как по стандарту гладкими обкатанными фразами, которые не заключали в себе никакой мысли, но и возразить на них было нечего. По большей части он просто исправлял орфографические ошибки, чтобы показать, что выполнил работу добросовестно.

Оставшись без учебной комнаты, он вынужден был торчать в преподавательской, немножко напоминая себе Хому Брута в процессе отпевания панночки. Вокруг него будто был очерчен белый круг, за который никто не заступал. Кафедральные дамы отворачивались, поджав губы, мужики тоже смотрели мимо, а лаборантка Таня с трагическим видом молча подсовывала ему приказы для ознакомления. Когда собирали по рублю на чей-то юбилей, Евгений тоже хотел сдать, но Таня будто не заметила протянутой ей желтенькой купюры.

Через три дня режима молчания его вызвал завкафедрой (Таня передала его распоряжение так презрительно, что Евгений не сразу понял, чего от него вообще хотят) и спросил, когда ждать заявление по собственному желанию.