Выйти из боя

Мотя упорно и бессмысленно дергала затвор автомата:

— Магазин пустой. — Катя мельком глянула на немца. От головы унтера уцелела одна откатившаяся каска. Два десятка пуль и не такой фарш сотворят. — Товарищ военфельдшер, оставь ты трофейное оружие. Лучше глянь, как там меня зацепило?

Бормоча ругательства, Катя стянула с плеч комбинезон, задрала майку.

— Это щепка, — профессиональным голосом вынесла диагноз Мотя. Ухватила крепкими ногтями. Катя с опозданием взвыла. Перед ее носом помахали длинной окровавленной щепкой.

— Ага, все-таки мы товарищу Окуневу личное оружие испортили, — признала, отдуваясь, Катя.

— Надо бы антисептиком обработать, — пробормотала докторша, пялясь на татуировку на плече «посыльной». — Нагноение начнется. И с грудью у тебя что?

С грудью было так себе: майка в драную розовую крапинку, как будто зарядом мелкой дроби угостили. Проклятые кусты, должно быть, какой-то татарский националист специально вырастил.

— Нагноиться не успеет, — буркнула Катя, натягивая майку и комбинезон. — Не стой статуей, товарищ Мотя. Пистоль подбери, перезаряди, да валим отсюда поскорее.

— Наоборот. Из органов. Только это секрет. Хватит языками чесать. Тебе еще Окуня волочить.

— Товарищи, я никого не выдам, — неожиданно прохрипел раненый, не открывая глаз. — Только можно мне укольчик какой-нибудь? Больно до невозможности. И хоть гранату дайте. Я в плен не хочу.

— Лежи спокойно, отдыхай, — Катя вновь полезла в кусты. Запасные обоймы к «парабеллуму», три гранаты, нож с пояса немца. Рацию разбить, затворы — вон. Окуневская винтовка пусть валяется, вон как ей вдрызг приклад расщепило.

Матеря вражеские кусты, сержант отдела «К» выбралась на свободу. Безрукая Мотя все еще возилась с пистолетом. Пришлось отобрать «ТТ», выбить перекошенную гильзу:

— Чистить оружие нужно, товарищ военфельдшер. Хоть изредка. И желательно в боевой обстановке патрон в стволе иметь.

— Не положено, — огрызнулась упрямая врачиха. — И вообще я пистолета боюсь.

— Так выбрось его. И сразу лапы вверх задирай. А то фрицы подстрелят ненароком.

— Я не смерти боюсь! У меня, если хочешь знать, цианид уже давно зашит, — растрепанная молодая женщина тряхнула ворот гимнастерки. — Я в партии с 40-го года. А ты мне перед фашистами юбку заворачивала.

— Ну ты, Мотя, даешь. Яд приготовила, а ляжку боишься оголить. От ляжек твоих прямая польза, — Катя кивнула на унтера с разнесенным черепом. — До победы уже поменьше гадов положить придется. Чего стесняться-то?

— Меня стошнит сейчас, — неуверенно заявила врачиха.

— Так отвернись, — Катя вспомнила о главном, принялась снимать с запястья мертвеца часы. Заодно забрала с ремня унтер-офицера подсумки к автомату, — эти были порядком забрызганы.