Смех и грех Ивана‑царевича

Помидоры? Екатерина Первая родилась вроде в тысяча шестьсот восемьдесят четвертом, а скончалась в тысяча семьсот двадцать седьмом году. Во времена ее царствования на Руси и не слыхивали об этом экзотическом фрукте. Нет, я не оговорился, томаты сначала считали фруктами, причем в Россию их завезли лишь в правление Екатерины Второй.

История была такая. Российский посол во Франции доложил императрице, что местные бродяги обдирают растения, посаженные на клумбах, едят диковинные плоды красного цвета, и они им нравятся. А Екатерина, купив для себя Киясовскую волость, назначила там управляющим ученого‑агронома Андрея Болотова и приказала ему заняться разведением тех самых «фруктов». Я очень хорошо помню эту историю, потому что слышал ее от моего отца, Павла Ивановича Подушкина. Он писал любовный роман, действие коего происходило в эпоху царствования Екатерины Второй, и, будучи человеком обстоятельным, тщательно изучил архивные материалы. Как все литераторы, папенька любил рассказывать домашним, как у него движется работа над очередным произведением. Николетте сразу становилось скучно от речей мужа, маменька принималась зевать и вскоре убегала. Маленький же Ваня слушал отца, разинув рот — тот был превосходным рассказчиком.

Я отвернулся от китча в раме. Понимаю, Алексей усиленно творил свою аристократическую родословную. Он назвался князем Винивитиновым‑Бельским и решил создать галерею портретов предков, а натурщиком для них послужил сам. Вон на том холсте скульптор тоже узнаваем, только не сидит за обедом в генеральском мундире, а в домашнем одеянии лежит на софе. Возле дивана стоит круглый столик, на нем горит небольшой ночник, абажур чуть скошен, и видно, что в патрон вкручена электрическая лампочка. А на раме, между прочим, табличка: «Князь Данила Винивитинов‑Бельский. 1615–1658 гг.».

Меня стал душить смех.

Заступив на службу, я обошел усадьбу, но, естественно, рассмотреть в деталях весь интерьер не успел. Огромный дом набит всякой всячиной, и меня в первую очередь заботило, смогу ли я достоверно сыграть дворецкого, поэтому сосредоточился на посуде и хозяйственных мелочах. Правда, уже через день успокоился. Хоть Елизавета Матвеевна и пытается изображать из себя княгиню, она таковой не является, дворецкого до моего появления видела лишь в кино, поэтому уверена, что он должен каждое утро произносить: «Овсянка, сэр», и не заметит ни одной моей оплошности. Если я, конечно, не явлюсь к ужину в плавках, не высморкаюсь в скатерть и не обращусь к хозяйке панибратски «Алло, мамаша…».

Но как же мне жалко, что я ранее не нашел времени полюбоваться на живопись в библиотеке! Ей‑богу, она очень повышает настроение. Надо же, электроосвещение в первой половине семнадцатого века.