Смех и грех Ивана‑царевича

Ну кто посоветовал молодой особе нанести бежево‑коричневый тон, кирпичный румянец, намалевать угольно‑черные брови и разрисовать веки сине‑зелено‑розово‑фиолетовыми и еще бог весть какими тенями? А прическа! Сейчас у нее копна мелко завитых волос, в них торчит ободок со стразами и несколько блестящих заколок, за которые африканские дикари наверняка продали бы душу. Где были глаза Игоря Анатольевича, когда он делал предложение красавице? Хотя, может, Пятакову нравятся подобные экземпляры?

У Роди в кармане зазвенел телефон, парень встал.

— Куда пошел? — крикнула Ксения. — Тебя из‑за стола не отпускали.

— Ты хамка, — неожиданно резко ответил брат, — жду не дождусь, когда ты отсюда свалишь!

Высказавшись таким образом, молодой человек быстро ушел.

— Нет, вы слышали? — вытаращила глаза сестрица. — Мама! Родька мне нагрубил!

— Не обращай внимания, дорогая, он тебя любит, — меланхолично ответила Елизавета Матвеевна и начала намазывать на тост сливочное масло.

— А и поделом тебе! — вдруг радостно сказала Эмма Геннадиевна. — Если говоришь человеку грубости, готовься услышать адекватный ответ.

Старушка поправила очки с бифокальными стеклами и погладила Ричи по голове:

— Дорогой, ты не доел таблетки.

— Нет, мамочка, я употребил все до единой, — отозвался Матвей Ильич.

— Я? Хамила? Кому? Когда? — заканючила Ксения.

— Назвала еду Родиона гадостью, — уточнила Эмма Геннадиевна. — Брат, не в пример тебе, воспитанный человек, вежливый, умный…

— Мама, она меня не любит, — простонала Ксюша.

— Не «она», а «бабушка», — машинально поправила Елизавета Матвеевна.

— Да хоть козой ее назови, ничего не изменится, — всхлипнула дочь. — Твоя мать готова внучку во дворе зарыть. За что? Я правду сказала, ужин парашный. От него даже Рич блеванет.

Старушка выпрямилась:

— Моя собака идеально воспитана…

— Ага, — хихикнула Ксения, — ест с ножом и вилкой, по‑французски говорит…

— Рича никогда за столом не тошнит, — повысила голос Эмма Геннадиевна, — он…

Пуделек издал похожий на кашель звук, икнул, и из его пасти выпала разноцветная горстка слегка помятых пилюль и раскатилась на скатерти.

Я схватил салфетку и бросился убирать безобразие. Ксения заржала в голос.

— Выпей воды и успокойся, — наконец‑то призвала дочь к порядку Елизавета Матвеевна.

— Нет, вы только посмотрите! — голосила девица. — Ой, сейчас скончаюсь!

— Что смешного в неприятности, которая случилась с собачкой? — не выдержала Анфиса. — Рич милый пес, просто мама перекормила его здоровьем. И папу, кстати, тоже.

— Меня не мутит, — на всякий случай заметил Матвей Ильич.

— Это пока, — не сдалась Фиса.