Иван Опалин

«Никто не может быть подвергнут аресту иначе как по постановлению суда или с санкции прокурора»…

«Постановление суда» было подчеркнуто один раз, «санкция прокурора» — дважды, но больше всего повезло слову «иначе»: его выделили аж три раза, причем последний — так энергично, что кончиком пера продрали бумагу насквозь.

— Пытался нас убедить, что печать смазана и ордер потому недействителен, — сообщил Антон, воинственно вздернув курносый нос. — Нам возвращаться в его квартиру?

Опалин кивнул.

— Автомобиль уже осматривают? — спросил он.

— Если там есть следы, их найдут, — ответил Казачинский.

Он произнес эти слова чуть громче, чем следовало, и от Опалина не укрылась реакция Радкевича. У него уже сняли отпечатки пальцев, и он с брезгливым видом стирал платком остатки краски, но вдруг застыл. Только через мгновение, опомнившись, скомкал платок и сунул его в карман.

Оперативным чутьем поняв, что Опалину его присутствие больше не требуется, Юра вышел. Антон последовал за ним, тщательно прикрыв дверь. Петрович, сидя за своим столом, безучастно глядел в окно, но Иван не сомневался — тот даже затылком впитывает и оценивает все происходящее.

— Для начала познакомимся, Сергей Александрович. Старший уполномоченный Иван Григорьевич Опалин — может быть, вы еще не успели забыть мое имя…

— Я тестю пожалуюсь, — пробормотал Радкевич и угас. — У меня скоро командировка…"

"— И никто из коллег не сможет вас заменить? — участливо осведомился Петрович, поворачивая голову.

В глазах Радкевича заметалась паника. Это был невысокий, прекрасно одетый гражданин немного за сорок, с седеющими темными волосами, зачесанными назад. Покрой его серого двубортного пальто наводил на мысль, что либо оно было пошито отличным портным, либо вообще явилось откуда-то из-за границы, причем отнюдь не ближней. Сейчас пальто было расстегнуто, шарф бессильно повис на шее, а черную каракулевую шапку Радкевич снял и держал на коленях. Кроме того, от него пахло одеколоном, что было редкостью для угрозыска, где обычно появлялись люди с совершенно иными ароматами. Тонкие губы Сергея Александровича сжались в ниточку, на шее нервно пульсировала жилка. В молодости он, вероятно, был хорош собой, но, когда свежесть юности выветрилась окончательно, превратился в ничем, кроме дорогой одежды, не примечательного немолодого мужчину. Опалин попытался представить себе, как в такого гражданина влюбилась симпатичная юная студентка — и не смог.

— Вы уничтожаете меня, — прошептал Радкевич.

— Давайте-ка, я напомню вам предыдущие события, — сказал Иван, раскрывая лежащую перед ним папку. — Итак, вечером шестнадцатого числа я приехал в наркомат. Вы уже уходили, и, если бы не швейцар, мы бы вряд ли встретились.