Иван Опалин

 – Где он выступать будет? У гробовщика, что ли?

Все обитатели несостоявшейся деревни Троцковки отлично знали, что изба-читальня, в которой городские комсомольцы теперь устраивали собрания, была раньше домом гробовщика Бултыхина, отличавшегося исключительно скверным характером и оставившего по себе недобрую память. Собственно говоря, это было одной из причин того, почему деревенские жители крайне неохотно посещали избу-читальню, и отец Даниил не сомневался, что на сегодняшнее собрание мало кто придет.

– У гробовщика, конечно, – подтвердила жена. – Ты знаешь, что жена Зайцева выгнала комсомольцев из дома? Теперь они и живут в этой… в избе-читальне. И смех и грех!

– Знаешь, Настя, я почему-то никак не могу отделаться от мысли, – внезапно проговорил священник, – что вот-вот случится что-то скверное. Не могу понять, что именно, но…

Жена, которая снимала с головы платок, взглянула на него с испугом.

– С кем случится? С нами? С Борей? – Так звали их сына, который жил теперь в Ярославской губернии. – С Ташей? – Дочь Наталья оказалась еще дальше – аж в Тифлисе. – Что же ты молчишь? – Она разволновалась до слез. – Или, ты думаешь, этот юноша из Москвы… Опалин…

– Нет, – покачал головой священник, – он, конечно, не поймет, что здесь творится. Побудет тут какое-то время и уедет восвояси… Наверное, даже хорошо, что сюда прислали именно его. Другой бы наворотил делов…

Не подозревая, что его скромную персону обсуждают и что от пытливого взора деревенских жителей не укрылось даже, какие папиросы он покупал, Ванечка Опалин бодро шагал по дороге, которая вела к земской больнице. Вчера, увидев летающий телескоп, он перепугался не на шутку; но сегодня, узнав о портрете, который вернулся на свое законное место, Опалин странным образом почувствовал облегчение. Самых искусных преступников губит неумение вовремя остановиться; самые ловкие лжецы терпят поражение, переборщив с ложью. Инстинктивно Иван учуял, что портрет был de trop[98], и что тот, кто повесил его на стену, был определенно из плоти и крови. Это вселяло в него надежду, что и происшествие с телескопом можно будет как-нибудь объяснить, не приплетая сюда потусторонние силы. Толкнув скрипучую дверь, Опалин вошел. В приемной на этот раз сидело человек семь или восемь, с надеждой глядя на дверь кабинета.

– Доктор Виноградов здесь? – спросил Иван.

– Принимает, принимает, – сказала девушка, примостившаяся на скамью с самого краю. У нее был перевязан палец на руке.

Опалин сунулся в кабинет, где Виноградов изучал ухо пациента – парня лет 25 или около того. Увидев это ухо, Иван на мгновение утратил дар речи. Оно было багровое, опухшее и раза в три толще, чем полагается быть.

– Ну и зачем ты туда лазал грязными руками, а? – укоризненно спросил доктор.