Иван-царевича не надо (СИ)

На одном краю стола аккуратной стопочкой лежали несколько печатных журналов и один рукописный. Я открыла его. Там тем же витиеватым почерком хозяйка этой лаборатории записывала составы сборов, их действия, дозировки. Записывала она и кому давала отвары, при каких симптомах и как действовали они. Печатные журналы назывались ""Вести травника"".

И пахло на мансарде хорошо, травами. Пройдя далее, за печные трубы, увидела какие-то тюки и сундуки. Отогнув край одного из плотно скрученного и связанного веревкой рулона, обнаружила, что это ковер. И таких рулонов было достаточно, стоявших вдоль стены. А у меня в светлице я бегаю босиком по холодному полу по утрам! И в гостиную надо бы ковер постелить на пол. В сундуках, некоторые из них были открыты, лежали какие-то ткани, но явно не новые. Ещё была и красивая посуда. Ничего не могу понять! Зачем это все хранить на мансарде, а самим жить в обнищавшем доме? И зачем прятать обычную лабораторию травницы? Ничего дьявольского в ней нет!

Ладно, сейчас всё узнаю. Выглянув из двери, окликнула находящуюся неподалеку Веру, попросила позвать Игнатьевну. Любопытная Верка воспользовалась моментом — метнувшись мухой за Игнатьевной, мигом примчалась назад, зашла на мансарду и, запыхавшись, доложила, что Игнатьевна сейчас придет. Не забывая при этом с жадным любопытством оглядываться. Поскольку я не видела ничего особо таинственного или незаконного, то и не стала выгонять девчонку.

Игнатьевна пришла вскоре, с одышкой и натугой, сипло дыша. Старухе уже пора на покой, а она все суетится, везде пытается успеть и править на свой лад. И этот вопрос тоже надо как-то решить поделикатнее, чтобы не обижать уж совсем. Пожилые люди очень болезненно относятся к тому, что им намекают на их возраст, немощи и болезни.

— Аграфена Игнатьевна, объясните мне, почему все эти вещи хранятся здесь, а не находятся в жилых комнатах?

Я махнула рукой в сторону сундуков. Игнатьевна насупилась, только молча сопела, не зная, что ответить столичной внучке, которая не понимает реалий провинциальной жизни. Наконец, что-то решив про себя, нехотя проговорила.

— Так, ить выложи добро-то, увидит, кто ещё, позавидует. Разговоры пойдут, что богато живём. А где ж богато-то? Из последних сил бьемся, чтобы выжить, да не голодать! Да Пелагея Степановна на старости лет прельстилась этими книжками городскими — она кивнула в сторону стопки журналов на столе — так-то скотину, какую иноземную загадает выписывать, то эти ""чёртовы яблоки"" растить. А народишко это не хочет, у нас репа завсегда хорошо родилась, зачем нам немецкая блажь? И потом, вынеси добро в комнаты, а вдруг вороги опять придут с войной? И что, опять все в лес, на заимки тащить? Уж пущай тут все лежит!"

"Я грустно усмехнулась.