Юнкер

До «крепости» оставалось еще метров семьдесят-сто, вряд ли больше. Плевая дистанция для Одаренного под усиленной версией Хода. И весьма ощутимая — для условного солдата, не наделенного магией. Однокашники изображали рядовых: послушно поднимались по моей команде под выстрелы, бежали вперед… и умирали.

Условно — но от этого было не легче. Злоба, которую я ощущал каждый раз, когда Мама и Папа «выщелкивал» очередного бойца, оказалась вполне настоящей. И понемногу начинала сносить крышу.

— Первое, второе отделение — огонь! — заорал я. — Остальные — вперед, пошли!

И снова загремели винтовки. Половина уцелевших «солдат» принялись лупить в сторону противника, а вторая поднялась в атаку. Напрямую, в лоб — времени обходить с фланга уже не осталось… А может и не было с самого начала: мы с рассвета носились по склону взад-вперед, сменяя друг друга, но крохотное укрепление, больше похожее на груду кое-как уложенных булыжников, чем на полноценную огневую точку, так ни разу и не пало. Или Мама и Папа для чего-то поставил нам заведомо невыполнимую задачу, или…

— Вперед! — Я поудобнее перехватил винтовку. — Третье, четвертое отделение — занять позиции!

Мы подобрались почти вплотную — но идти на приступ оказалось уже почти некому. Огонь на подавление был откровенно жиденьким, так что Мама и Папа засчитывал обороняющимся чуть ли не каждый выстрел.

— Семенов! — крикнул он, отправляя на тот свет очередного бойца. — Вронский! Павлов! Бецкий!

Условная пуля сразила Богдана в десятке шагов от «крепости». Но вместо того, чтобы спокойно уходить вниз с поднятыми руками, он решил доиграть роль до конца. Выронил винтовку, сделал еще несколько шагов, загребая траву сапогами — и только потом грузно свалился, застонал и принялся скрести по условно простреленной груди пятерней.

— Свет… Я вижу свет, — прохрипел Богдан. — Господин подпоручик, я умираю?

— Прекрати! — Я нырнул за камень в паре шагов. — И без тебя тошно.

— Отомстите за меня… господин… подпоручик… — Богдан вытянул ко мне дрожащую руку. — И передайте моим детям…

В любой другой день я бы от души посмеялся — но после нескольких часов беготни и ползания по шею в грязище сил на шутки уже не осталось. Скорее наоборот — я вдруг почувствовал острое желание то ли пристрелить Богдана по-настоящему, то ли самоубиться об «крепость», поднявшись во весь рост под выстрелы, то ли…

Эх, была не была! Помирать — так с музыкой.

— Весь огонь на правый фланг! — заорал я так, что у самого едва не заложило уши. — Взвод — в штыки!

Такого, наверное, не ожидал никто. Когда взвод — все, что от него осталось — поднялся и ломанулся к «крепости» в все три десятка штыков, даже Мама и Папа на несколько мгновений застыл — и только потом принялся выкрикивать фамилию за фамилией.